Все записи
17:11  /  23.11.17

6427просмотров

Зачем России Европа?

+T -
Поделиться:

— Возьметесь ли в двух словах объяснить, что такое Европа?
— Возьмусь: независимый суд.

(Из подслушанного)

Не знаю как вас, но меня этот вопрос заинтриговал давно, много десятилетий назад, когда впервые попались мне на глаза размышления Петра Яковлевича Чаадаева о том, как относилось к Европе его поколение. Врезался мне тогда в память абзац: «Мы относились к Европе вежливо, даже почтительно, так как мы знали, что она научила нас многому и между прочим нашей собственной истории... Особенно же мы не думали, что Европа снова готова впасть в варварство и что мы призваны спасти цивилизацию посредством крупиц той самой цивилизации, которые недавно вывели нас из нашего векового оцепенения».

Читателю будет легче понять, почему до глубины души поразили эти строки студента, вполне лояльного советскому толкованию русской истории, если я напомню, что читал их в разгар погромной сталинской кампании против «преклонения перед иностранщиной». Немыслимой ересью, громом с небес звучал тогда этот невинный абзац. «Вековое оцепенение», из которого вывела великую Россию эта задрипанная буржуазная Европа? «Спасительные крупицы европейской цивилизации»? Не знаю, как передать переполох, который вызвало это в моем сознании. Скажу лишь: кончилось тем, что посвятил я вопросу, вынесенному в заголовок этого эссе, жизнь. И написал о нем много книг, переведенных на многие языки.

Теперь я знаю, конечно, что был не первым и даже не сто первым, кого этот вопрос так сильно задел за живое. Впервые привлек он внимание интеллектуалов России еще во времена Чаадаева, когда перед ее правительством встала жестокая проблема: как после декабристского мятежа оправдать в глазах страны сохранение самовластья и крестьянского рабства? Вот тогда и осознали сочувствовавшие правительству «патриотически настроенные» интеллектуалы, что оправдать все это можно лишь одним способом: обратившись к полузабытому со времен Екатерины могущественному ресурсу, к русскому национализму. Иначе говоря сделав девизом государственной политики тезис «Россия не Европа».

Европе, — объяснили они, — нужны свободное крестьянство, просвещение, конституции, паровой флот, философия и прочая дребедень, а нам все это ни к чему, у нас свой особый — и главное, успешный — путь в человечестве. И мы доказали преимущества своего пути. Очень даже просто: Европу со всей ее «цивилизацией» Наполеон поставил на колени, а мы его похоронили! И обошлись при этом без всех ее либеральных прибамбасов. Попробуйте, мол, оспорить

Демагогия это была, конечно. Оспорить несложно. На самом деле решило судьбу Наполеона не Бородино, а Ватерлоо. И командовал в ней вооруженными силами объединенной Европы английский генерал Веллингтон, которому по праву принадлежит слава победителя Наполеона. И Чаадаев, прошедший войну от Бородина до Ватерлоо, хорошо это знал. Но факты, как убедился он на своем опыте, оказалась против демагогии бессильны. Опровергнуть ее могла только жизнь. И жизнь не замедлила это сделать.

Россия капитулировала в Крымской войне против Европы. И «позорный мир» 1856 года заставил на некоторое время свернуть «патриотическую» фанфаронаду. Уже полтора десятилетия спустя, в ходе Великой реформы 1860-х, отказался Петербург не только от крестьянского рабства и предварительной цензуры, но, что, пожалуй, важнее, от претензий на особый путь в человечестве. Пусть на два десятилетия, но отказался. Слишком много понадобилось тогда реформирующейся России европейских прибамбасов, даром что либеральных. Включая, естественно, и независимый суд.

Странная, скользкая, гибридная природа самодержавия: то терять, то вновь обретать и снова терять европейскую идентичность. Разве не очевидно, что перед нами маятник, опасно и страшно раскачивающий страну на протяжении столетий?

Но то был лишь один из случаев, когда отречение от европейской идентичности (и обретение ее вновь), произошли на глазах одного поколения. Случались в русской истории и отречения, длившиеся поколениями. И неизменно заводили они страну в тупики, выход из которых доставался ей порою катастрофически дорого. Нетривиально здесь, однако, другое: выход этот ВСЕГДА находился. И столь же неизменно вновь обретала Россия свою европейскую идентичность. Увы, лишь для того, чтоб снова ее потерять. Но и опять обрести.

Удивительно, право, почему никто, сколько я знаю, не обратил внимание на эту странную, скользкую, гибридную природу самодержавия, способного, подобно змее, время от времени меняющей шкуру, то терять, то вновь обретать и снова терять европейскую идентичность.

Разве не очевидно, что перед нами своего рода маятник, если хотите, опасно и страшно раскачивающий страну на протяжении столетий? Откуда он? Почему мы до сих пор этого не не знаем? Не знаем от чего зависит наше будущее?

Тем более, согласитесь, это странно, что дорого обходился России этот маятник. Что при каждом отречении от европейской идентичности несчетно ломались в России судьбы, приходили в отчаяние и бежали из страны люди, а порою сопровождались эти отречения гекатомбами человеческих жертв — что в XVI веке что в XX. Как бы то ни было, попытался я еще в самиздатской рукописи в начале 1970-х (впоследствии опубликованной в Америке, как The Origins of Autocracy и в России как трилогия Россия и Европа. 1462-1921), в этом «маятнике» разобраться

Требовалось понять, почему не жилось отрезанной от Европы и потерявшей свою европейскую идентичность России, почему хирела она и впадала в «духовное оценение». А также то, почему обязательно возвращалась она в Европу. Но прежде всего показать следовало то, что выглядит очевидным. А именно, что «маятник» этот (я назвал его ЦИВИЛИЗАЦИОННОЙ НЕУСТОЙЧИВОСТЬЮ РОССИИ) действительно существует. Самое странное было в том, что никто эту мою формулу не опроверг, но никто с ней и не согласился. Что делать? Хотя и непросто доказать ее в коротком сравнительно эссе (двухтысячестраничный трехтомник для этого все же понадобился), но, думаю, что и краткий обзор исторического путешествия России, который мы сейчас предпримем, даст читателю довольно ясное об этой формуле представление..

Х — середина XIII веков. Протогосударственный конгломерат варяжских княжеств и вечевых городов, известный под именем Киевско-Новгородской Руси, воспринимает себя (и воспринимается в мире) как неотъемлемая часть Европы. Никому не приходит в голову как-то отделить от неё Русь, изобразить её некой особой, отдельной от Европы страной, как, допустим, Персия или Китай. Да, это была русская земля, но и европейская тоже.Такова была тогдашняя европейская идентичность Руси — на протяжении трех с лишним столетий. Такая же, как идентичность, допустим, тогдашней Франции. (Кстати, управляла Францией — после смерти мужа-короля в XI веке русская княжна).

Середина XIII — середина XV веков. Русь завоевана, насильственно сбита с европейской орбиты, становится западной окраиной степной евразийской Орды. И катастрофически отстает от Европы. «Иго, — признает даже “патриотически настроенный” современный историк (В.В. Ильин), — сдерживая экономическое развитие, подрывая культуру, хозяйство, торпедируя рост городов, ремесел, торговли, породило капитальную для России проблему политического и социально-экономического отставания от Европы». Признает это также и другой «патриотически настроенный» историк (А.Г. Кузьмин: «До нашествия Русь была одним из самых развитых в экономическом и культурном отношении государств Европы») Так или иначе, в результате варварского завоевания эту свою европейскую идентичность Русь утратила. И развитой страной, какой была она в начале своего исторического путешествия, быть перестала.

Середина XV — середина XVI веков. На волне освободительного движения, однако, Русь ВОЗВРАЩАЕТСЯ к своей первоначальной идентичности. Становится обыкновенной североевропейской абсолютной монархией (ее южная граница проходит в районе Воронежа, ее культурный и хозяйственный центры — на Севере). Если верить тщательно документированному тезису первой книги моей трилогии, настаёт Европейское столетие России. Я знаю, что вы не услышите ничего подобного ни от одного другого историка. Многие пытались это оспорить — и в России и на Западе. Но никому еще не удалось как-нибудь иначе объяснить неоспоримые факты, на которые я ссылаюсь. Впрочем, судите сами.

После великой реформы 1550-х на Руси, как в Швеции, появляется слой крестьян-собственников, более могущественных и богатых, чем помещики. Все это сопровождается, опять же как в Швеции, неожиданным после Орды и мощным расцветом идейного плюрализма

Крестьянство тогдашней Руси было свободно, защищено тем, что я называю «крестьянской конституцией Ивана III», известной в просторечии как Юрьев день. Великая реформа 1550-х не только освобождает крестьян от произвола «кормленщиков», заменив его выборным местным самоуправлением и судом присяжных, но и приводит, по словам одного из самых блестящих историков-шестидесятников А.И. Копанева, раскопавшего старинные провинциальные архивы, к «гигантской концентрации земель в руках богатых крестьян». Причем принадлежат им как аллодиум, т.е. как «частная собственность, утратившая все следы феодального держания», не только пашни, огороды, сенокосы, звериные уловы и скотные дворы, но и рыбные и пушные промыслы, ремесленные мастерские и солеварни, порою, как в случае Строгановых или Амосовых, с тысячами вольнонаемных рабочих. Короче, на Руси, как в Швеции, появляется слой крестьян-собственников, более могущественных и богатых, чем помещики.

Все это сопровождается, опять же как в Швеции, неожиданным после Орды и мощным расцветом идейного плюрализма. Четыре поколения нестяжателей борются против монастырского стяжания — за церковную Реформацию. И государство, хотя и покровительствует нестяжателям (историк русской церкви А.В. Карташев назвал это «странным либерализмом Москвы») но в ход идейной борьбы не вмешивается. Лидер стяжателей-иосифлян преподобный Иосиф Волоцкий мог публично проклинать государя как «неправедного властителя, диавола и тирана», но ни один волос не упал с головы опального монаха.

Короче, нормапьная, как сформулировал В.О. Ключевский, для тогдашней Европы «абсолютная монархия с аристократическим правительственным персоналом». Да, «не было политического законодательства, которое определяло бы границы верховной власти [а где оно тогда было?], но был правительственный класс с аристократической организацией, которую признавала сама власть». В ходе Великой реформы 1550-х созывается Земский собор, т.е. некое подобие народного представительства, и появляется новый Судебник, последняя 98-я статья которого юридически ограничивает власть царя, запрещая ему вводить новые законы без согласия Думы. Вот вам и начало «политического законодательства, определяющего границы верховной власти».

Как бы вы все это объяснили? Выглядела в это столетие Русь как наследница евразийской Орды? Как азиатские деспотии, те же Персия и Китай, где ВСЯ земля принадлежала только шах-ин-шаху или богдыхану и никакого «аристократического правительственного класса» или идейного плюрализма и в помине быть не могло? Все-таки два столетия провела страна в азиатском плену, восемь изнасилованных, поруганных поколений. Пострашнее семидесяти советских лет. И уж тем более путинского безвременья. И тем не менее вернулась Россия к своей европейской идентичности? Согласен, не верится. Но ведь факт, вернулась. Не без темных, как замечено в трилогии, пятен, не без временных откатов в «ордынство», но вернулась. Я не знаю, существует ли что-то вроде пока еще не открытого культурного «генома». Знаю лишь, что если он и впрямь существует, то, судя по всей этой истории, он на Руси несомненно европейский. Впрочем, мое дело опять-таки рассказать, судить — ваше.

Добавлю лишь, что в это Европейское свое столетие Русь процветала, стремительно наверстывая время, потерянное в монгольском рабстве. Ричард Ченслер, первый англичанин, посетивший Москву в 1553 году, нашел, что она была «в целом больше, чем Лондон с предместьями», а размах внутренней торговли поразил, как ни странно, даже англичанина. Вся территория, по которой он проехал, «изобилует маленькими деревушками, которые так полны народа, что удивительно смотреть на них. Земля вся хорошо засеяна хлебом, который жители везут в Москву в громадном количестве. Каждое утро вы можете встретить от 700 до 800 саней, едущих туда с хлебом... Иные везут хлеб в Москву, другие везут его оттуда, и среди них есть такие, что живут не меньше чем за 1000 миль» (это к вопросу об «отсутствии внутреннего рынка» в Московском государстве, которым колют мне глаза оппоненты). Современный немецкий историк В.Кирхнер заключил, что после завоевания Нарвы в 1558 году Русь стала главным центром балтийской торговли и одним из центров торговли мировой. Несколько сот судов грузились там ежегодно — из Гамбурга, Стокгольма, Копенгагена, Марселя, Лондона, даже из Антверпена.

Понятно, что я не могу в нескольких абзацах изложить и десятую долю всех фактов, собранных на сотнях страниц. Но и та малость, что здесь изложена, тоже, согласитесь, требует объяснения. В особенности, если сравнить то, что описал для нас в 1553 году Ченслер, с тем, что увидел всего лишь четверть века спустя его соотечественник Флетчер. В двух словах увидел он пустыню. И размеры ее поражали воображение.

На глазах одного поколения богатая процветающая Русь, один из центров мировой торговли, превратилась вдруг в бедную, слабую Московию, прозябающую на задворках Европы. Что же с ней случилось?

По писцовым книгам 1578 года в станах Московского уезда числилось 96% пустых земель. В Переяслав-Залесском уезде их было 70% , в Можайском — 86. Углич, Дмитров, Новгород стояли обугленные и пустые, в Можайске было 89% пустых домов, в Коломне — 94. «Живущая», т.е. обрабатываемая, пашня Новгородской земли, составлявшая в начале века 92%, в 1580-е составляла не больше 10%. Буквально на глазах одного поколения богатая процветающая Русь, один из центров мировой торговли, как слышали мы от Кирхнера, превратилась вдруг, по словам С.М. Соловьева, в «бедную, слабую, почти неизвестную Московию», прозябающую на задворках Европы. С ней случилось что-то ужасное, сопоставимое, по мнению Н.М. Карамзина, с монгольским погромом Руси в XIII веке. Что?

Моя версия: за эти четверть века Русь снова отреклась от своей европейской идентичности (я был бы рад, если б кто-нибудь предложил лучшую. Только чур, не ссылаться на террор опричнины, если не сможете объяснить, откуда он, этот террор, взялся и почему на протяжении Европейского столетия ничего подобного даже в помине не было, и главное, не могло быть). Я попытаюсь доказать свою версию, но это требует небольшого отступления от хронологии.

ИНТЕРМЕЦЦО

Первое, что бросается в глаза: пришла беда на пике Великой реформы, после созыва Земского собора и принятия знаменитого Судебника, когда возвращение страны в Европу на глазах становилось, казалось, необратимым. Для кого-то, для каких-то могущественных политических сил, это было смерти подобно, равносильно потере влияния и разорению. Таких сил было тогда на Руси две. Во-первых, церковь, во-вторых, военные, офицерский корпус, помещики. Церковь смертельно боялась европейской Реформации, помещикам, получавшим землю условно, на время службы в армии, угрожали как европейская военная реформа, так и растущая крестьянская собственность. Иосифлянам жизненно важно было сохранить свои гигантские земельные владения, дарованные им Ордой, помещикам — старую, построенную еще по монгольскому образцу, конную армию и уничтожить конкурента, крестьянскую собственность или, еще лучше, вообще отменить Юрьев день. Все это требует, конечно подробного объяснения. В трилогии оно есть, здесь для него нет места. Кратко может и не получится. Но попробую

На протяжении десятилетий церковь была фаворитом завоевателей. Орда сделала ее крупнейшим в стране землевладельцем и ростовщиком. Монастыри прибрали к рукам больше трети всех пахотных земель в стране.По подсчетам историка церкви митрополита Макария за 200 лет ига было основано 180 новых монастырей, построенных, по словам Б.Д. Грекова, «на боярских костях». И ханские «ярлыки», имевшие силу закона, были неслыханно щедры. От церкви, гласил один из них, «не надобе им дань, и тамга, и поплужное, ни ям, ни подводы, ни война, ни корм, во всех пошлинах не надобе, ни которая царева пошлина». И от всех, кому покровительствовала церковь, ничего не надобе было Орде тоже: «а что церковные люди, мастера, сокольницы или которые слуги и работницы и кто будет из людей тех да не замают ни на что, ни на работу, ни на сторожу».Даже суд у церкви был собственный, митрополичий. Короче, освобождена она была от всех тягот иноземного завоевания.

Поистине посреди повергнутой, разграбленной и униженной страны стояла та церковь, как заповедный нетронутый остров, как твердыня благополучия. Конечно, когда освободительное движение стало неодолимым, церковь повернула фронт — благородно, как полагают ее историки, и неблагодарно, по мнению Орды. Но вы не думаете, я надеюсь, что после освобождения от Орды церковь поспешила расстаться с богатствами и привилегиями, дарованными ей погаными? Что вернула она награбленное — у крестьян, у бояр? Правильно не думаете. Потому что и столетие спустя продолжали ее иерархи ссылаться на ханские «ярлыки» как на единственное законное основание своих приобретений.

На дворе между тем был уже XVI век. И вовсю бушевала в северной Европе Реформация. И датская, и шведская, и нидерландская, и норвежская, и английская, и даже исландская церкви одна за другой лишались своих вековых владений, превращаясь из богатейших землевладельцев в достойных, но бедных духовных пастырей нации. А тут еще и на Руси завелись эти «агенты влияния» европейской Реформации, нестяжатели, выводили монастырских стяжателей на чистую воду, всенародно их позорили. И к чему это приводило? Послушаем самого преподобного Иосифа: «С того времени, когда солнце православия воссияло в земле нашей, у нас никогда не бывало такой ереси. В домах, на дорогах, на рынке все — иноки и миряне — с сомнением рассуждают о вере, основываясь не на учении пророков и святых отцов, а на словах еретиков, с ними дружатся, учатся у них жидовству». Ну надо же, прямо Москва конца 1980-х. Подумать только — «в домах, на дорогах, на рынке». И не о ценах на картошку рассуждают, о вере. С сомнением.

Именно тогда, в 1550-е, перед лицом необратимости европейского преобразования впервые создалась смертельно опасная для ордынских приобретений церкви ситуация. Понятно, конечно, что никакими не были иосифляне духовными пастырями. И не собирались быть. Они были менеджерами, бизесменами, дельцами, ворочавшими громадными капиталами. И теперь, когда эти капиталы оказались под угрозой, требовалось придумать хитроумный ход, который одним ударом и приравнял бы нестяжателей к этим самым еретикам, жидовствующим, дал бы помещикам шанс избежать военной реформы и избавиться от их крестьянских конкурентов и главное, напрочь отрезал бы Русь от еретической Европы с ее безбожной Реформацией. И придумали. Называлось это иосифлянское изобретение «сакральным» самодержавием.

«Тирания царя так взволновала страну, так наполнила ее чувством смертельной ненависти, что она не успокоится, пока не вспыхнет пламенем гражданской войны»

Еще раньше, едва появился на престоле подходящий, внушаемый и тщеславный великий князь, венчали его на всякий случай царем, имея в виду поссорить его с Европой, которая едва ли согласилась бы признать московского великого князя цезарем, даже королем не признали. А теперь можно было натравить царя и на бояр, внушив ему, что они со своим Судебником покушаются на его «сакральную»,т.е. практически божественную власть. Придумали красиво. Только рисков не рассчитали.

Вторая половина XVI века. Ибо внушив веру в его «сакральную» власть человеку, как сейчас сказали бы «безбашенному», создали иосифляне монстра. Вопреки правительству страны, Иван IV ввязался в ненужную и непосильную для Руси войну c Европой, открыв тем самым южную границу крымским разбойникам, которые сожгли Москву и увели в полон, по подчетам М.Н. Покровского, 800 тысяч человек, с чего и началось запустение центральных областей. Терпя поражения на западном фронте, разогнал царь свое строптивое правительство и устроил на Руси, не щадя и церковь, грандиозный погром, известный под именем опричнины, дотла разорив страну. Хуже того, он отменил-таки Юрьев день, положив начало тотальному закрепощению крестьян и оставив после себя не только пустыню, которая ужаснула Флетчера, но и Смуту, как тот и предвидел. Вот его предсказание: «Тирания царя так взволновала страну, так наполнила ее чувством смертельной ненависти, что она не успокоится, пока не вспыхнет пламенем гражданской войны». Вспыхнула.

Результат: церковь сохранила еще на столетие свои ордынские богатства, но крестьянская собственность была истреблена, подавляющая часть населения закрепощена, аристократия утратила роль «правительственного класса» и превратилась в царских холопов. Одним словом, как мы и говорили, Русь была снова сбита с европейской орбиты и снова лишена европейской идентичности. Только этот раз не завоевателями, а самодержавной революцией ее собственного царя. Вот такой был результат.

XVII век. Московия. Повторяется история ига: хозяйственный упадок, "торпедируется" рост городов, ремесел, торговли. Крестьянство "умерло в законе". Утверждается военно-имперская государственность. На столетие Русь застревает в историческом тупике, превращаясь в фундаменталистскую, перманентно стагнирующую страну, навсегда, казалось, культурно отставшую от Европы. Довольно сказать, что оракулом Московии в космографии был Кузьма Индикоплов, египетский монах VI века, полагавший землю четырехугольной. Это в эпоху Ньютона — после Коперника, Кеплера и Галилея. Добавьте, что по словам того же Ключевского Московия «считала себя единственной истинно правоверной в мире, своё понимание Божества исключительно правильным. Творца вселенной представляла своим собственным русским богом, никому более не принадлежащим и неведомым". Страна дичала.

И ничего, кроме глухой ненависти к опасной Европе и «русского бога», новая власть предложить ей не могла. Время политических мечтаний, конституционных реформ, ярких лидеров миновало (ведь даже в разгар Смуты были еще и Михаил Салтыков и Прокопий Ляпунов). Драма закончилась, погасли софиты, и все вдруг увидели, что на дворе беззвездная ночь. К власти пришли деятели посредственные, пустячные, хвастливые. Точнее всех описал их, конечно, Ключевский:«Московское правительство первых трех царствований новой династии производит впечатление людей, случайно попавших во власть и взявшихся не за свое дело... Все это были люди с очень возбужденным честолюбием, но без оправдывающих его талантов, даже без правительственных навыков, заменяющих таланты, и — что еще хуже — совсем лишенные гражданского чувства».

Судить читателю, как после всего этого выглядит самозабвенный гимн Московии нашего современника М.В. Назарова в толстой книге («Тайна России».М.,1999). По его словам, Московия «соединяла в себе как духовно-церковную преемственность от Иерусалима, так и имперскую преемственность в роли Третьго Рима, и эта двойная преемственность сделала Москву историософской столицей мира» (выделено мной — А.Я.). Сопоставьте это с наблюдением одного из лучших американских историков Альфреда Рибера: «Теоретики международных отношений, даже утопические мыслители никогда не рассматривали Московию как часть Великой Христианской Республики, составлявшей тогда сообщество цивилизованных народов». Кому, впрочем, интересны были бы «тайны» Назарова, когда б не поддержала его Н.А. Нарочницкая, представляющая сегодня РФ в Европе? Она тоже, оказывается, считает, что именно в московитские времена «Русь проделала колоссальный путь всестороннего развития, не создавая противоречия содержания и формы». Это о стране, утратившей, по выражению Ключевского, не только «средства к самоисправлению, но само даже побуждение к нему».

Куда, впрочем, интереснее вопрос, были ли в то гиблое время на Руси живые, мыслящие, нормальные люди, русские европейцы? Конечно, были. Я и сам о них писал. Без слов понятно, что участь их была печальна. Даже у самых благополучных. Вот, казалось бы, счастливчик, единственный, пожалуй, талантливый русский дипломат московитского столетия Афанасий Ордин-Нащокин, так и у него сын за границу сбежал! И Афанасий Лаврентьевич отнюдь не был исключением. «Валила» молодежь из своего правоверного отечества, хоть и было это тогда не менее опасно, чем три столетия спустя из СССР. Один из способов побега описал С.М. Соловьев, раскопавший записи московитского генерала Ивана Голицына: «Русским людям служить вместе с королевскими людьми нельзя ради их прелести. Одно лето побывают с ними на службе и у нас на другое лето не останется и половины лучших русских людей... а бедных людей не останется ни один человек».

Но в большинстве жили эти «лучшие русские люди» с паршивым чувством, которое впоследствии точно сформулирует Пушкин: дернула же меня нелегкая с душой и талантом родится в России! И с еще более ужасным ощущением, что так в этой стране будет всегда — и та же участь ожидает их детей и внуков.

Они ошибались.

Забыли про так и не объясненный европейский культурный «геном», который однажды уже превратил захолустную провинцию Орды в процветающее европейское государство. Давно это было, а может, казалось им, и неправда. Но... явился опять этот «геном» в конце XVII века, на сей раз в образе двухметрового парня, ухитрившегося повернуть коварное изобретение иосифлян против его изобретателей.

Начало XVIII — начало XIX веков. «Сакральной» самодержавной рукою Петр уничтожает иосифлянский фундаментализм и снова поворачивает страну лицом к Европе, возвращая ей утраченную на столетие идентичность. Хотя Екатерина II и утверждала в своем знаменитом Наказе Комиссии по Уложению, что «Петр Великий, вводя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел тогда такие удобства, каких он и сам не ожидал», на самом деле цена выхода из московитского тупика оказалась непомерной (куда страшнее, скажем, забегая вперед, чем выход из советского тупика в конце ХХ века). Полицейское государство, крепостничество превращается в рабство, страна буквально разорвана пополам. Ее рабовладельческая элита шагнула в Европу, оставив подавляющую массу населения, крестьянство, прозябать в иосифлянской Московии. В этих условиях Россия могла, вопреки Екатерине, стать поначалу не более (в этом славянофилы были правы), чем полуЕвропой.

«Дело Петра переросло его замыслы и переделанная им Россия зажила жизнью гораздо более богатой и сложной, чем та, которую он так свирепо ей навязывал. Он воспитывал мастеровых, а воспитал Державина и Пушкина»

При всем том, однако, европейская идентичность делала свое дело и, как заметил один из самых замечательных эмигрантских писателей Владимир Вейдле, «дело Петра переросло его замыслы и переделанная им Россия зажила жизнью гораздо более богатой и сложной, чем та, которую он так свирепо ей навязывал. Он воспитывал мастеровых, а воспитал Державина и Пушкина». Прав, без сомнения, был и сам Пушкин, что «новое поколение, воспитанное под влиянием европейским, час от часу привыкало к выгодам просвещения». Очень скоро, однако, выясняется и правота Герцена, что в «XIX столетии самодержавие и цивилизация не могли больше идти рядом». Другими словами, чтобы довести дело Петра до ума, требовалось избавить Россию не только от крестьянского рабства, но и от самодержавия, революция требовалась.

Первая четверть XIX века. На «вызов Петра», Россия, ответила не только колоссальным явлением Пушкина, по знаменитому выражению Герцена, но и европейским поколением декабристов, вознамерившихся ВОССОЕДИНИТЬ разорванную Петром надвое страну. Другими словами, не перерядилась теперь уже лучшая часть российской элиты в европейское платье, как тотчас после Петра, она переродилась. И вместо петровского "окна в Европу", попыталась сломать стену между нею и Россией, предотвратив тем самым реставрацию Московии.

Но дело было не только в декабристах. Сама власть эволюционировала в сторону Европы. Вот некоторые подтверждающие это фвкты. Американский историк (между прочим, Киссинджер) так описывал проект, представленный в 1805 году последним из «екатериненских», так сказать, самодержцев английскому премьеру Питту: «Старой Европы больше нет, время создавать новую. Ничего, кроме искоренения последних остатков феодализма и введения во всех странах либеральных конституций, не сможет восстановить стабильность». Осторожный Питт отверг этот проект. Но и десятилетие спустя остался Александр Павлович верен своей идее, когда отказался вывести свои войска из Парижа прежде, чем Сенат Франции примет конституцию, ограничивающую власть Бурбонов. Ирония здесь, конечно, в том, что Франция была обязана своей либеральной конституцией русскому царю. Но этим дело не ограничилось.

Приходится признать, что свирепый «вызов Петра» был с самого начала чреват либеральным поворотом страны и — декабристами

По словам акад. А.Е. Преснякова, «в годы Александра I могло казаться, что процесс европеизации России доходит до своих крайних пределов. Разработка проектов политического преобразования империи подготовляла переход русского государственного строя к европейским формам государственности; эпоха конгрессов вводила Россию органической частью в “европейский концерт“ международных связей, а ее внешнюю политику — в рамки общеевропейской политической системы; конституционное Царство Польское становилось образцом общего переустройства империи». Волей-неволей приходится признать, что свирепый «вызов Петра» был с самого начала чреват либеральным поворотом страны и — декабристами.

Вторая четверть XIX века. То, что случилось после этого, спорно. Целый том посвятил я одной этой четверти века. И все равно не уверен, что убедил коллег в главном. В том, что после смерти в 1825 году Александра Павловича Россия стояла на пороге революционного переворота — НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО, ЧЕМ КОНЧИЛОСЬ БЫ ДЕЛО НА СЕНАТСКОЙ ПЛОЩАДИ. Просто, поскольку не удалось декабристам довести до ума дело Петра, совершилась другая революция — антипетровская, московитская (насколько, конечно, возможна была реставрация Московии в XIX веке — после Петра, Екатерины и Александра).

Я не уверен, что многие согласятся с этой точкой зрения,очень уж непривычная, почти столь же непривычная, как мысль о Европейском столетии после ига. Впрочем, еще Герцен знал, как трудно понять смысл именно этой четверти века. «Те 25 лет, которые протекли за 14 декабря, — писал он в 1850-м — труднее поддаются характеристике, чем вся эпоха, следовавшая за Петром».

Нельзя, однако, отрицать, что мысли, подобные моей, и впрямь приходили в голову современникам. Вот лишь два примера. «Видно по всему, что дело Петра Великого имеет и теперь врагов не меньше, чем во времена раскольничьих и стрелецких бунтов, — писал (в дневнике) академик и цензор А.В. Никитенко. — Только прежде они не смели выползать из своих темных нор. Теперь же все подземные болотные гады выползли их своих нор, услышав, что просвещение застывает, цепенеет, разлагается». И недоумевал знаменитый историк С.М. Соловьев: «Начиная от Петра и до Николая просвещение всегда было целью правительства... По воцарении Николая просвещение перестало быть заслугою, стало преступлением в глазах правительства». Оба, как видим, отсылают нас к временам допетровским, к Московии: когда же еще было на Руси просвещение преступлением в глазах правительства, если не во времена Кузьмы Индикоплова?

Тем более убедительной выглядит эта отсылка, что причины столь странного повторения истории были те же, что и в XVI веке: европейское преобразование России опять вплотную подошло к точке невозврата. И опять угрожало это каким-то очень влиятельным силам потерей статуса и разорением. И опять нашли эти силы, подобно иосифлянам два столетия назад, безошибочный способ избавиться от европейского наваждения. Силы, конечно, были другие и способ другой: история все-таки движется. Но смысл их контратаки остался прежний.

И это наводит нас на еще более странную мысль: а что если в основе цивилизационной неустойчивости России не один, а два равновесных, так сказать. «генома», если, другими словами, русская государственность принципиально ДВОЙСТВЕННА? Европейский «геном» мы уже довольно подробно наблюдали — и после ига, и после Московии. И вот мы видим, как повторяется его двойник — патерналистская или, если хотите, московитская государственность. В том, что она при Николае вернулась, едва ли может быть сомнение. Довольно послушать откровения министра народного просвещения Ширинского-Шихматова о том, чтобы впредь «все науки были основаны не на умствованиях, а на религиозных истинах в связи с богословием». И министр ведь не просто делился с публикой своими размышлениями, он закрыл в университетах кафедры философии, мотивируя тем, что «польза философии не доказана, а вред от нее возможен».

Спасибо, впрочем, Шихматову, те, кто шептался за его спиной, что он дал просвещению в России шах и мат, не оценили его заслугу: своим вполне московитским компромиссом он отвратил еще большую беду, царь ведь всерьез намеревался попросту упразднить в стране все университеты. Я говорю всерьез потому, что именно за робкое возражение против этого и был уволен предшественник Шихматова граф С.С. Уваров. Причем уволен оскорбительным письмом, которое заканчивалось так: «Надобно повиноваться, а рассуждения свои держать при себе». Добавьте жалобу славянофила Ивана Киреевского, что «русская литература раздавлена цензурою неслыханною, какой не было примера с тех пор, как было изобретено книгопечатание». Или произнесенную с некоторой даже гордостью декларацию самого Николая: «Да, деспотизм еще существует в России, так как он составляет сущность моего правления, но он согласен с гением нации» (немыслимое, если подумать, признание, что для царя «гений нации», ее в своем роде «генетический код», который расхваливает Путин, согласен с рабством?! Кто же из самодержцев говорил то, что на самом деле думал?).

Не знаю, как других, но меня эта батарея фактов убедила что московистский двойник европейского «геном» действительно торжествовал победу во второй четверти XIX века. Чаадаева она убедила тоже. Во всяком случае он тоже утверждал, что при Николае произошла «настоящая революция в национальной мысли». В моих терминах это и означает, что Россия опять отреклась от своей европейской идентичности. Если так, то академический вроде бы вопрос о происхождении этой фундаментальной двойственности русской государственности неожиданно становится жгуче актуальным. Хотя бы потому, что, не преодолев ее, Россия никогда не сможет остановить «маятник», раскачивающий ее столетиями. Оставим, впрочем, основополагающий вопрос о том, может ли Россия освободиться от патерналистского двойника для Заключения нашего эссе. А пока что рассмотрим, каким образом произошло это отречение при Николае.

Социальной базой второй самодержавной революции была, конечно, масса провинциального дворянства, гоголевские Ноздревы и Собакевичи, до смерти перепуганные перспективой потери своего «живого» имущества. Тон задавали, впрочем, императорский Двор (исполнявший, если хотите, роль в некотором смысле сегодняшней Администрации президента) и «патриотически настроенная» интеллигенция. Их аргумент — победа России в Отечественной войне над Наполеоном, поставившим на колени Европу, — оказался бессмертен.

Полтора столетия спустя Александр Проханов с единомышленниками превратит аналогичную победу — над Гитлером — в оправдание очередного отречения от Европы. И совсем уж комично будет выглядеть оправдание в «Известиях» (в редакционной статье) нового, путинского, отречения от Европы победой даже не в Отечественной войне, а на февральской Олимпиаде 2014 года (победой,оказавшейся вдобавок на поверку фейковой, допинговой). Конечно же, сопроводили «Известия» свое открытие глубокомысленным рассуждением о том, почему Россия не Европа: «Для русского человека идея “дела” важнее идеи “свободы”. Дайте ему настоящее дело, и он не соблазнится никакой абстрактной “свободой”, никакой мелочной Европой». Ну, какие тут могут быть комментарии?.

Скажу разве, что родоначальники Русской идеи, «патриоты 1840-х», шли куда дальше своих сегодняшних эпигонов. То, что Наполеон сломил дух Европы и она вследствие этого загнивает, было для них, конечно, общим местом. Но не может ли быть, предположили самые проницательные из них, что от нее уже пахнет трупом?

Во всяком случае, когда профессор МГУ С.П. Шевырев высказал эту догадку, она вызвала в придворных кругах не шок, а восторг. Вот как она звучала: «В наших сношениях с Западом мы имеем дело с человеком, несущим в себе злой, заразительный недуг. Мы целуемся с ним, обнимаемся и не чуем в потехе пира будущего трупа, которым он уже пахнет». Это из статьи «Взгляд русского на просвещение Европы» в первом номере журнала Москвитянин. И вот что писал автору из Петербурга его соредактор, еще один профессор МГУ М.П.Погодин: «Такой эффект произведен в высшем кругу, что чудо. Все в восхищении и читают наперерыв. Твоя “Европа“ сводит с ума».

Cамо собою, Шевырев подробно обосновал свою иеремиаду Единственное, однако, что показалось мне в его похоронах Европы необычно, было то, что хоронил он ее в странно знакомых сегодня словах. Я не знаю, сводит ли кого-нибудь с ума в 2017 году «Кризис лицемерия» на Западе В.Ю.Суркова, но знаю, что обосновывает он свой «кризис» теми же аргументами, что С.П. Шевырев в 1841 (!). Выглядит во всяком случае так, словно на протяжении почти двух столетий Россия претендует на роль классной дамы-надзирательницы Европы по части морали и нравственности. Странность эта усиливается, когда читаешь в дневнике Анны Федоровны Тютчевой, современницы автора, очень хорошо осведомленной фрейлины цесаревны и беспощадного ума барышни, такую характеристику самой России: «Я не могла не задавать себе вопрос, какое будущее ожидает народ, высшие классы которого проникнуты растлением, низшие же классы погрязли в рабстве и систематически поддерживаемом невежестве». Но то были всего лишь мысли для дневника.

«Невежды славят тишину России, но это тишина кладбища, гниющего и смердящего физически и нравственно. Рабы славят ее порядок, но такой порядок поведет ее не счастью, не к славе, а в пропасть»

А в реальности всего лишь полтора десятилетия после воцарения Николая священное для Чаадаева и Пушкина и всего александровского поколения слово «свобода» исчезло из лексикона. Ассоциировалось оно исключительно с «лицемерием» Европы. Но опасно близок был час расплаты за эту претензию. Трудно даже представить себе, с каким ужасом осознавали свою немыслимую ошибку «патриоты», когда эта презренная «свобода» била крепостные русские армии в Крыму и без выстрела шел ко дну Черноморский флот. «Нас бьет не сила, она у нас есть, и не храбрость, нам ее не искать, — восклицал тогда Алексей Хомяков, — нас бьет и решительно бьет мысль и ум». И уныло вторил ему Погодин: «Не одна сила идет против нас, а дух, ум, воля, и какой дух, какой ум, какая воля!». И монотонно, но грозно звучал на военном совете у нового государя 3 января 1856 года доклад главнокомандующего Крымской армией М.Д.Горчакова: «Если б мы продолжали борьбу, мы лишились бы Финляндии, остзейских губерний, Царства Польского, западных губерний, Кавказа, Грузии, и ограничились бы тем, что некогда называлось великим княжеством московским».

Как жилось, спросите вы, в эти николаевские десятилетия русским европейцам, которых все-таки было тогда уже много в России? Так же примерно, как в Московии. Или сейчас.. Задыхались, отчаивались. И в большинстве поверили, что крышка захлопнулось, что ужас этот навсегда.

И снова ошибалисьПросто потому, что едва Николай умер, новая Московия умерла вместе с ним. Знаменательный эпизод, связанный с этим, оставил нам тот же С.М. Соловьев: «Приехавши в церковь, [присягать новому императору] я встретил на крыльце Грановского,первое мое слово ему было “умер”. Он отвечал: “Нет ничего удивительного, что он умер, удивительно, что мы еще живы”». Такова была первая эпитафия царю, попытавшемуся в очередной раз растоптать европейский «геном» России.

Вторая была еще страшнее, поскольку принадлежит лояльнейшему из лояльных подданных покойного самодержца. Вот какой оставил Россию Николай, по мнению уже известного нам М.П. Погодина: «Невежды славят ее тишину, но это тишина кладбища, гниющего и смердящего физически и нравственно. Рабы славят ее порядок, но такой порядок поведет ее не счастью, не к славе, а в пропасть». Для современного уха, согласитесь звучит как приговор.

Третья четверть XIX века. О ней невозможно писать без боли. С одной стороны, это было замечательное время гласности и преобразований, какого не было в России с первой половины XVI века, с давно забытого ее Европейского столетия. С другой стороны, однако, овеяно оно трагедией: страна непростительно УПУСТИЛА тогда драгоценный шанс раз и навсегда «присоединиться к человечеству», говоря словами Чаадаева, и прорваться в Европу, избежав тем самым кошмарного будущего, которое ей предстояло. Но пойдем по порядку.

Робкая оттепель, наступившая после смерти Николая, превращалась помаленьку в неостановимую весну преобразований. «Кто не жил в 1856 году, тот не знает, что такое жизнь, — вспоминал отнюдь не сентиментальный Лев Толстой, — все писали, читали, говорили, и все россияне, как один человек, находились в неотложном восторге». И в первую очередь молодежь. Вот как чувствовала это совсем еще юная Софья Ковалевская, знаменитый в будущем математик: «Такое счастливое время! Мы все были так глубоко убеждены, что современный строй не может далее существовать, что мы уже видели рассвет новых времен — времен свободы и всеобщего просвещения! И мысль эта была нам так приятна, что ,невозможно выразить словами». Не дай бог было Александру II обмануть такие ожидания, как обманул их Александр I.

Между тем перед нами был вовсе не случай Петра, когда новый царь пришел с очевидным намерением разрушить старый режим. Напротив, при жизни отца Александр Николаевич был твердокаменным противником отмены крепостного права. Но волна общественных ожиданий оказалась неотразимой. Откуда-то, словно из-под земли, хлынул поток новых идей, новых людей, неожиданных свежих голосов. Похороненная заживо при Николае интеллигенция вдруг воскресла. И всякий, кто посмел бы в такое время встать за продолжение крестьянского рабства и деспотизма мгновенно становился нерукопожатным. Даже такой динозавр старого режима, как Погодин, поддался общему одушевлению. До такой степени, что писал нечто для него невероятное: «Назначение [Крымской войны] в европейской истории — возбудить Россию, державшую свои таланты под спудом, к принятию деятельного участия в общем ходе потомства Иафетова на пути к совершенствованию гражданскому и человеческому». Прислушайтесь, ведь говорил теперь Погодин, пусть выспренним «нововизантийским» слогом, то же самое, за что двадцать лет назад Чаадаева официально объявили сумасшедшим. А именно, что сфабрикованная николаевскими политтехнологами, «русская цивилизация» — фантом, и что пора России возвращаться в европейское лоно.

И чего, вы думаете, ожидали от от этого современники? Очень хорошо осведомленный Константин Кавелин точно описал, как выглядело в представлении публики реформирующейся России: то, что еще вчера, в «моровые» николаевские годы, было строжайше наказуемо, все эти европейские гарантии от произвола власти, все свободы, воплощенные в одном, всемогущем тогда слове. «Конституция, — писал Кавелина— вот что составляет сейчас предмет тайных и явных мечтаний и горячих надежд. Это теперь самая ходячая и любимая мысль высшего сословия». И словно подтверждая мысль Кавелина, убеждал нового царя лидер тогдашних либералов, предводитель тверского дворянства Алексей Унковский: «Крестьянская реформа останется пустым звуком, мертвою бумагою, если освобождение крестьян не будет сопровождаться коренными преобразованиями всего русского государственного строя. Если правительство не внемлет такому общему желанию, то должно будет ожидать весьма печальных последствий». Нужно было быть глухим, чтоб не понять, о каких последствиях говорил Унковский: молодежь не простит царю обманутых ожиданий. А радикализация молодежи чревата чем угодно, вплоть до революции.

Двор стоял против конституции стеной. Как неосторожно проговорился выразитель его идей тюфяк-наследник, будущий Александр III: «Конституция? Они хотят, чтобы император всероссийский присягал каким-то скотам!»

И ведь действительно напоен был, казалось, тогда самый воздух страны ожиданием чуда.Так разве не вылядело бы таким чудом, пригласи молодой царь для совета и согласия, как говорили в старину, «всенародных человек» и подпиши он на заре царствования хоть то самое представление, какое подписал он в его конце, роковым утром 1881 года? Подписал и, по свидетельству Дмитрия Милютина, присутствовавшего на церемонии, сказал сыновьям: «Я дал согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы на пути к конституции»? Другими словами, к окончательной отмене самодержавия!

Трудно даже представить себе, что произошло бы с Россией, скажи это Александр II на четверть века раньше — в ситуации эйфории в стране, а не страха и паники, когда подписывал конституционный акт после революции 1905 года его злосчастный внук. Разве не сохранила бы в этом случае Россия монархию, способную на такой гражданский подвиг? Разве не избежала бы уличного террора и цареубийства? А значит и большевизма. И Сталина...

Но чудо не совершилось. Двор стоял против конституции стеной. Как неосторожно проговорился выразитель его идей тюфяк-наследник, будущий Александр III: «Конституция? Они хотят, чтобы император всероссийский присягал каким-то скотам!».Хорошо же думал о своем народе будущий хозяин земли русской.. Впрочем, есть у нас об этом царе, которому благодарные «скоты» только что поставили в Ялте памятник, мнение ближайшего его сотрудника С.Ю. Витте: «Ниже среднего ума, ниже средних способностей, ниже среднего образования».

Так или иначе, не посмел царь-реформатор пойти в 1856 году против своего Двора. Решился лишь четверть века спустя, когда насмерть рассорился со всей камарильей из-за своих любовных дел. Обманул, короче говоря, в 1850-е ожидания России. Результат был предсказуемым. Во всем оказался прав Унковский. Освобожденное от помещиков крестьянство осталось в общинном гетто (от которого полвека спустя безуспешно попытался освободить его Столыпин). И независимый суд оказался с самодержавием несовместен. В особенности после того, как обманутая молодежь и впрямь радикализировалась и начала стрельбу.

Поистине печальными оказались последствия этого обмана. Рванувшись на волне огромных общественных ожиданий в Европу, остановилась Россия на полдороге. Не вписывалась она в Европу со своим архаическим «сакральным» самодержавием и общинным рабством. Но и обратно к николаевскому деспотизму, несмотря на все старания Александра III, не вернулась Словно повисла в воздухе — в ожидании революции. И даже когда после всероссийской забастовки 1905 года подписал Николай II то, что следовало подписать полустолетием раньше его деду, оказалось оно, по словам Макса Вебера, лишь «псевдоконституционным думским самодержавием».

Но это уже о другой эпохе. Важно нам здесь лишь то, что даже «режим спецслужб» при Александре III не смог на этот раз убить в русской интеллигенции уверенность в европейском будущем России, обретенную во времена Великой реформы. Наконец-то обрела она веру в это будущее. Расцветом европейской культуры, Болдинской осенью литературы, музыки, живописи, историографии ответила на Великую реформу благодарная русская интеллигенция. Отныне — и до конца постниколаевской эры — была в ее глазах Россия лишь «запоздалой Европой». В смысле обыкновенная она Европа, просто отсталая. Вот-вот, за ближайшим поворотом чудилась ей пушкинская «заря неведомого счастья» и, конечно же, «обломки самовластья». Нужно ли напоминать, что опять ошибалась бедная русская интеллигенция? Что и Февральская революция 1917, сокрушившая «сакральное» самодержавие, привела страну вовсе не в Европу, но лишь в еще одну, советскую, Московию. Сложнее обстояло дело с Россией, как мы скоро увидим, куда сложнее, чем просто отсталость...

ПРЕКРАЩАЕМ ОБЗОР

Затянулось эссе. Не думаю, что имеет нам смысл продолжать наш исторический обзор. Тезис о цивилизационной неустойчивости России, похоже, доказан. Мы видели, как в самых непохожих друг на друга исторических обстоятельствах, отделенных друг от друга столетиями, теряла она — и вновь обретала — и снова теряла европейскую идентичность. Тем более не имеет нам смысла продолжать обзор, что весь дальнейший ход русской истории лишь повторял то, что мы уже знаем. Да, еще раз потеряла Россия в советские времена европейскую идентичность. И еще раз обрела ее при Горбачеве и Ельцине (вместе с неизбежным постсоветским хаосом) и опять потеряла при Путине. Ну, какая же, право, это новость для кого-нибудь, кто, как мы с читателем, наблюдал такие потери и обретения на протяжении многих поколений? Разве не достаточно этого, чтобы заключить, что вездесущая сегодня либеральная депрессия никак не отличается от точно такого же настроения московитского или николаевского безвременья? А также, чтобы усвоить, что европейский «геном» русской политической культуры — неистребим?

Это, однако, слабое утешение, если вспомнить, что цивилизационная неустойчивость России предполагает присутствие самодержавного двойника европейского «генома», готового, как всегда это ему удавалось, восстановить самовластье, даже когда в очередной раз рухнет оно после Путина? Короче, покуда мы не установим, откуда он, двойник этот, взялся и каким образом может Россия от него избавится, так и будет раскачивать ее роковой «маятник». Это конечно, другая тема. И она требует отдельного разговора. Здесь скажу лишь, что я довольно основательно в своей трилогии разобрался — и в происхождении двойника, и в том, как от него избавиться. Расскажу. Но сперва о конкурентах.

«ОРДЫНСКИЕ» ВЕРСИИ

Есть два кандидата на должность самодержавного двойника. Самый из них очевидный, конечно, Орда. И самая популярная из «ордынских» версий, предложенная в свое время А.И. Фурсовым и Ю.С. Пивоваровым, известна под именем теории «русской власти» (или «русской системы»). Исходит она из того, что монгольское нашествие необратимо изменило европейское начало русской государственности. В трех словах, Русь стала Ордой. Навсегда.

Еще радикальней версия Льва Гумилева, согласно которой никакого завоевания Руси и монгольского ига вообще не было, а было ее «добровольное объединение с Ордой против западной агрессии». Русь таким образом была сначала партнером Орды в совместной борьбе с Западом, а затем, когда Орда развалилась, попросту ее заменила, разве что «перенесла столицу из Сарая а Москву», по словам молодого идеолога евразийства Н.С. Трубецкого. Как видим, обе «ордынские» версии, никакой двойственности русской государственности не предусматривают, никакого выбора нам не дают.. И самовластье («русская власть») ничьим в этих версиях, двойником, собственно, не является. Ибо оно и есть суть русской государственности.

Проблема с «ордынскими» версиями русской государственности в том, что, едва присмотримся мы к ним внимательней, распадаются они, как карточный домик

Для меня, будь эти «ордынские» версии русской государственности верны, звучали б они как смертный приговор, не подлежащий обжалованию. В том смысле, что и после Путина самодержавие останется с нами. Ибо что же иное Орда, если не самовластье?. Проблема с этими версиями в том, однако, что едва приглядимся мы к ним внимательней, распадаются они, как карточный домик. Ну, потому хотя бы, что, будь они сколько-нибудь похожи на правду, всей этой драматической, часто трагичной истории, которую я вам так долго рассказывал, просто не существовало бы. Было бы одно сппошное «ордынство. А как знаем мы из сохранившихся документов, из летописей, из писем современников, из классической литературы, наконец, история эта именно что существовала. И состояла она, как мы видели, вовсе не из одного «ордынства». Его хватало, спора нет — и при Грозном, и при Николае I, и при Сталине, — но было еще все-таки и много чего другого, о чем «ордынские» версии молчат. И без этого «другого», без этой гибридной смеси «ордынства» и европейства картина, которую они рисуют, не только неполна, она, согласитесь, принципиально ложна.

И это не единственное доказательство их ошибочности. Главной особенностью Руси, отличавшей ее от других стран Европы, было вовсе не завоевание ее чужеземцами. Греция,Сербия, Черногогория, Болгария тоже были завоеваны. Более того, прожили под вполне варварским османским игом вдвое дольше, чем Русь под монголами, и почему-то не стали из-за этого самодержавными, все сегодня — члены (или кандидаты) Европейского союза. Завоевана была и Испания, прожила под азиатским владычеством вчетверо (!) дольше Руси и, хотя завоеватели принадлежали к семейству деспотий и жили по шариату, никакой особой «испанской власти» не обрела. Одна Русь умудрилась обрести за два столетия под монголами специально «русскую власть». Почему? Никакого объяснения этой ее уникальности «ордынские» версии нам не предлагают. Так с какой стати, извините, должны мы им верить?

МОЯ ВЕРСИЯ

Тем более, что действительная уникальность средневековой Руси ничего общего не имела с Ордой. Заключалась она в том что на протяжении большей части X-XIII веков оставалась она протогосударством, семейным владением Рюриковичей, и перманентные междукняжеские войны в этом чрезмерно разросшемся и склочном семействе лишь изредка позволяли в ней утвердиться хоть какому-то подобию центральной власти. Потому-то и не задержалась Орда в завоеванных ею Польше или Венгрии, что в них был какой-никакой центр, способный организовать национальное сопротивление, а на Руси такого центра не было. Именно от этой ее особенности и стал я, как от печки, плясать, когда впервые попытался в 1970-1974 объяснить в самиздатской рукописи двойственность русской государственности. И вот что у меня получилось.

Исходил я из фундаментальной дихотомии политической традиции русского средневековья. Согласно моей гипотезе, опирающейся на исследования Ключевского, в древней Руси существовали ДВА противоположных друг другу отношения сеньора, князя-воителя — или государства, если угодно, — к «земле» (как называлось тогда на Руси общество, отсюда Земский собор).Первым было отношение князя к своим дворцовым служащим, управлявшим его вотчиной, и кабальным людям, пахавшим княжеский домен. И это было вполне патерналистское отношение хозяина к холопам. Удивительно ли, что именно его отстаивал в своих посланиях Курбскому Грозный. «Все рабы и рабы и никого больше, кроме рабов», как описывал их суть Ключевский? Отсюда и берет начало двойник — холопская традиция России, «испортившая», если хотите, ее историю.

Совсем иначе, однако, должен был относится князь к своим боярам и вольным дружинникам, служившим ему по договору. Эти ведь могли и «отъехать» от сеньора, посмевшего обращаться с ними, как с холопами. Князья с патерналистскими наклонностями по отношению к боярам и дружинникам элементарно не выживали в перманентной междукняжеской войне. Достоинство и независимость членов княжеской дружины имели в ней надежное, почище золотого, обепечение — конкурентоспособность сеньора. И это вовсе не была вольница. У нее было, пусть примитивное, но правовое основание — договор, древнее право «свободного отъезда», существовавшее на протяжении столетий.

Так выглядел исторический фундамент европейской, конституционной традиции России. Ибо что, по сути, есть конституция, если не договор между государством и «землей»? И едва примем мы это во внимание, так тотчас и перестанут нас удивлять и полноформатная Конституция Михаила Салтыкова в 1610-м году, и послепетровские «Кондиции» в 1730-м, и конституционные проекты Сперанского и декабристов в 1810-е, и подписанный Александром II проект Лорис-Меликова в 1881-м, и все прочие — вплоть до ельцинской конституции. Они просто НЕ МОГЛИ не появиться в России.

Осталось от этой гигантской «порчи» лишь преклонение перед ореолом верховной власти, ее рейтинг, если хотите, последняя ниточка, на которой держится сегодня в России самовластье

Актуальные политические выводы, следующие из схематически очерченных здесь версий происхождения русской государственности, противоположны. «Ордынские» версии приговаривают Россию к вечной московитской, как модно сейчас говорить, «колее». Не то с версией договорной, она вполне укладывается в формулу «Россия как испорченная Европа», испорченная, то есть, своей первоначальной двойственностью. Причем «порча» эта не в самой даже средневековой дихотомии. Память о ней давно бы исчезла, когда б не обратил, опираясь на нее, в холопство всю страну Грозный царь, когда б не закрепил он «порчу» в долгоиграющих инертных институтах — в крепостном праве и фундаменталистской церкви, в «сакральном» самодержавии и политическом идолопоклонстве, в общинном рабстве и военно-имперской государственности, в холопской традиции обязательной службы государству и преклонения перед ореолом верховной власти..

История, однако, «порчу» эту снимает, избавляет Россию от двойника. Медленнее, чем нам хотелось бы, но избавляет. Начнем с того, что она больше не крестьянская страна, какой была на протяжении столетий, раскрестьянила ее советская власть. Она опять «страна городов», как во времена Киевско-Новгородской Руси («гардарикой» называли ее тогда иностранцы). И «мужицкого царства», что привело к власти Ленина, сегодня нет. Еще важнее другое: исчезли (или исчезают) практически все ключевые институты и феномены, на которых веками держалось в России самовластье. Вот смотрите. В 1700 году исчезла фундаменталистская церковь, в 1762-м — обязательная служба государству, в 1861-м — крепостное право, в 1917-го — «сакральное» самодержавие, в 1953-м — политическое идолопоклонство, в 1991-м — империя. Осталось от всей этой канувшей в Лету гигантской «порчи», лишь преклонение перед ореолом верховной власти, ее рейтинг, если хотите, последняя ниточка, на которой и держится сегодня в России самовластье.

В принципе, обречен в современном мире, конечно, и рейтинг. Не следует, однако, забывать, что ни один из исчезнувших институтов самовластья не исчез сам по себе. Ни в одном случае не обошлось дело без борьбы — шла ли речь о государственном перевороте, или об оттепельной «драке диадохов», или о жестокой реформе, или о революции. Не исчезнет сам по себе и рейтинг. Пусть Очень серьезное усилие понадобится для этого после Путина. Но об этом в другой раз, в новой — и последней — моей книге Спор о «вечном» самодержавии (она выйдет в свет в конце ноября, к ярмарке нонфикшен). А это эссе о другом. О том, как учит нас история России не отчаиваться. Ни при как обстоятельствах. Меня убедил в этом Чаадаев. Не знаю, сумел ли я, когда пришла моя очередь, убедить в этом читателей. Но все-таки (в чем-в чем, но в этом Сталин был прав) факты упрямая вещь.

Комментировать Всего 2 комментария

Спасибо, Александр Львович!

Остается надеяться, что европейский "геном" русской политической культуры останется неистребимым и возможно, когда-нибудь, постепенно приведет к исчезновению "холопской" традиции России.

Эту реплику поддерживают: Светлана Кузнецова, Анна Квиринг

Спасибо Вам, Татьяна,

что дочитали до конца. Я боялся, что без картинок, единственная публикация, которой я мог отпраздновать пнрезентацию своей последней книги, обречена. А что до сути,я надеюсь дожить до перемен. Конечно, в 87 лет это очень самонадеянное заявление, но думаю, ждать осталось недолго.

Эту реплику поддерживают: Татьяна Сергеева, Светлана Кузнецова