Все записи
06:07  /  21.04.18

1728просмотров

Александр Янов: СПОР О "ВЕЧНОМ" САМОДЕРЖАВИИ: От Грозного до Путина

+T -
Поделиться:

Глава 3

ТАК БЫЛО ЭТО С НАМИ ИЛИ НЕ БЫЛО?

Согласно расхожему представлению, Москва на заре ее государственного существования была чем-то вроде подковки, зажатой между литовским молотом и татарской наковальней. Злая судьба заперла ее на скудном северном пятачке, где даже и хлеба вдоволь не произрастало. Нечто подобное древней Иудее, стиснутой между борющимися колоссами, Ассирией и Египтом, − с тем еще невыгодным для Москвы добавлением, что выхода к морю у нее не было, и климат здесь был ужасный.

 Другие могли позволить себе жить, как им заблагорассудится,   Москва не могла. Ее "национальное выживание, − как объясняет нам британский эксперт Тибор Самуэли, − зависело от перманентной мобилизации ее скудных ресурсов для обороны". Это было "для нее вопросом жизни и смерти". Просто не существовало в такой ситуации других вариантов государственного устройства, кроме самодержавной диктатуры и тотальной милитаризации. Выбора не было. Такая страна могла жить лишь на осадном положении. Куда денешься, на войне как на войне.

Из этого географического представления и вырос мощный бастион современного мифа о "России − азиатском монстре". Ибо чем же еще, в самом деле, могла стать страна, напрягавшая все силы, чтобы просто выжить во враждебном окружении, если не "московским вариантом азиатского деспотизма?",  − заключает Самуэли.

Представлению о том, что национальное выживание было главной заботой новорожденного Московского государства, не чужды и отечественные историки − даже те, кого оскорбляло отлучение России от европейской цивилизации. Вот, например, как формулировал этот миф Николай Павлов-Сильванский. "Внешние обстоятельства жизни Московской Руси, ее упорная борьба за существование с восточными и западными соседями требовали крайнего напряжения народных сил", в результате чего "в обществе развито было сознание о первейшей обязанности каждого подданного служить государству по мере сил и жертвовать собою для защиты русской земли". 

Миф этот так уже почтенно стар, что вроде бы даже и неловко подвергать его сомнению. Я, однако, не первый,  кто подвергает. Куда более авторитетные в русской историографии люди подвергали.

А.Л. Шлецер, оставивший нам первую периодизацию русской истории, открывает третий её период именно временем Ивана III. И называет он его почему-то не эпохой национального выживания, а как раз напротив "Россия победоносная (vitrix)". В согласии со Шлецером описывает начало государственного существование России в царствование Ивана III (занявшее практически всю вторую половину XV века) один из самых авторитетных знатоков дела Сергей Михайлович Соловьев: "Относительно бедствий политических и физических должно заметить, что для областей, доставшихся Иоанну в наследство от отца, его правление было самым спокойным, самым счастливым временем: татарские нападения касались только границ; но этих нападений было очень немного, вред, ими причиненный, очень незначителен... остальные войны были наступательные со стороны Москвы: враг не показывался в пределах торжествующего государства".

Где же "упорная борьба за существование"? Где корчи национального выживания? Если верить Шлецеру и Соловьеву, ничего этого просто не было. Как раз напротив, редко случалось в истории, чтобы юная страна была так обласкана судьбой, как Москва в эту первоначальную пору ее расцвета.

Кому же верить? Давайте не поверим никому и попробуем разобраться самостоятельно.

ПОВЕРКА МИФА

К счастью есть для этого один, хоть и косвенный, но в высшей степени эффективный способ. Я имею в виду вектор национальной миграции. Проще говоря, куда бегут люди − в страну или из нее. Не всем ведь нравится жить в условиях постоянной скудости и осадного положения. Ясно, что если тогдашняя Москва и впрямь была "московским вариантом азиатского деспотизма", граница между ней и Литвой должна была стать границей между Европой и Азией и, как к чуме, должно было относиться к ней литовское вельможество. В конце концов, тогдашняя Литва была европейской абсолютной монархией и вдобавок еще великой державой.

Показательна и позиция правительства в вопросах эмиграции. Немыслимо, согласитесь, представить себе брежневское Политбюро, выступающим с громогласными декларациями в защиту права граждан на свободный выезд из страны. Напротив, объявляло оно эмигрантов изменниками родины, и рассматривала помощь им со стороны Запада как вмешательство в свои внутренние дела. Так и положено вести себя государству, из которого бегут.

Как же объяснить в таком случае, что в царствование Ивана III европейская Литва оказалась в ситуации брежневского СССР: а "деспотическая" Москва − в положение современного ей Запада? Невероятно с точки зрения мифа. Но факт.

Кто требовал наказания эмигрантов − "отъездчиков", кто − совсем, как брежневское правительство − клеймил их изменниками, "зрадцами", кто угрозами и мольбами добивался юридического оформления незаконности "отъезда"? Вильно. А кто защищал гражданские права и, в частности, право человека выбирать, где ему жить? Москва.

Цвет русских фамилий, князья Воротынские, Вяземские, Одоевские, Новосильские, Глинские, Трубецкие − имя же им легион − это все удачливые беглецы из Литвы в Москву. Были и неудачливые. В 1482-м, например, бояре Ольшанский, Оленкович и Бельский собирались "отсести" на Москву. Король успел: "Ольшанского стял да Оленковича", убежал один Федор Бельский. Удивительно ли, что так зол был литовский властитель на "зраду"? В 1496-м он горько жаловался Ивану III: "Князи Вяземские и Мезецкие наши были слуги, а зрадивши нас присяги свои, и втекли до твоея земли как то лихие люди; а ко мне бы втекли, от нас не того бы заслужили, как тои зрадцы". Королевская душа жаждала мести. ″Я бы,  − грозился он, − головы с плеч поснимал твоим "зрадцам", коли бы "втекли" они ко мне″. Но в том-то и беда его была, что не к нему они "втекали".

А московское правительство изощрялось тогда в подыскании оправдательных аргументов для королевских "зрадцев", оно их приветствовало и ласкало, королю не выдавало и никакой измены в побеге их не усматривало. Например, перебежал в Москву в 1504-м Остафей Дашкович со многими дворянами. Вильно потребовало их депортации, ссылаясь на договор, якобы обуславливавший "на обе стороны не приймати зрадцы, беглецов, лихих людей". Москва остроумно и издевательски отвечала, что в тексте договора сказано буквально "татя, беглеца, холопа, робу, должника по исправе выдати", а разве великий пан − тать? Или холоп? Или лихой человек? Напротив, "Остафей же Дашкович у короля был метной человек, и воевода бывал, а лихова имени про него не слыхали никакова... а к нам приехал служить добровольно, не учинив никакой шкоды".

Видите, как неколебимо стояла тогда Москва за гражданские права? И как точно их понимала? Раз беглец не учинил никакой шкоды, т.е. сбежал не от уголовного преследования, он для нее политический эмигрант, а не изменник. Более того, принципиально и даже с большим либеральным пафосом настаивала она на праве личного выбора, используя самый сильный юридический аргумент в средневековых спорах: ссылку на "старину". Как писал в  ответе королю Иван III: "и наперед того при нас и при наших предках и при его предках меж нас на обе стороны люди ездили без отказа".

На чем настаивает здесь великий князь? Не на том ли, что подданные короля (как и его собственные) не рабы, принадлежащие государству, а свободные люди? Разумеется, можно заподозрить его в лицемерии. Но и в этом случае "гарнизонная ментальность", преобладавшая, согласно мифу, в тогдашней Москве, просто неправдоподобна. Немыслимо ведь, чтобы брежневский СССР, в сколь угодно демагогических целях, принялся вдруг защищать право граждан на свободный выезд из страны, да еще объявляя его отечественной традицией? И у политического лицемерия есть свои пределы.

Я вовсе не хочу этим сказать, что тогдашняя Москва была более либеральна, нежели Вильно. Конечно же, оба правительства были в равной мере жестоки и авторитарны. Средневековье есть средневековье. Не больше озабочен был Иван III соблюдением гражданских прав своих подданных, чем зять его, великий князь литовский Александр. Не подлежит сомнению, что Иван III уморил в темнице родного брата и, поставленный перед выбором между женой и любимым внуком, уже коронованным в 1498 году на царство, не только отнял у него корону, но и отдал его на гибель.

Единственное, в чем могли быть уверены перебегавшие к нему вельможи:  если не воспротивятся они его политическим планам, их жизнь и их собственность будут при нём  так же неприкосновенны, как были в Литве. Другими словами, уверены могли быть перебежчики в том, что никакой азиатской деспотией не была Москва в ее Европейском столетии и "вотчины" их останутся их "вотчинами". Ибо такой же, как Литва, была тогда Москва европейской абсолютной монархией. И поэтому речь у нас о другом: по какой-то причине московскому правительству почему-то выгодно было защищать право на эмиграцию, а литовскому – нет.

Могут сказать, что просто православные вельможи бежали в православную Москву из наполовину католической Литвы. Но почему же тогда после 1560 года, т.е. после государственного переворота Ивана Грозного, когда Москва и впрямь начала походить на азиатскую деспотию, стрелка миграции повернулась вдруг на 180 градусов и те же православные сплошным потоком устремились из Москвы в Литву?

И переменилось вдруг всё, как по волшебству. Теперь уже Вильно видело в перебежчиках не "зрадцев", а почтенных политэмигрантов, а Москва кипела злобой, объявляя беглецов изменниками. Теперь она провозглашала на весь мир, что "во всей вселенной кто беглеца приймает, тот с ним вместе неправ живет". А король, исполнившись вдруг либерализма и гуманности, снисходительно разъяснял Ивану Грозному: что "таковых людей, которые отчизны оставивши, от зневоленья и кровопролитья горла свои уносят", пожалеть нужно, а не выдавать тирану. И вообще выдавать эмигрантов, "кого Бог от смерти внесет", недостойно, оказывается, христианского государя. Как резюмирует замечательный русский историк Михаил Александрович Дьяконов, "обстоятельства круто изменились и почти непрерывной вереницей отъездчики тянутся из Москвы в Литву. Соответственно видоизменились и взгляды московских и литовских правительственных сфер".

В чем же состояло это "крутое изменение обстоятельств", что заставило не только правительства изменить свои взгляды, но  и вчерашних перебежчиков в Москву устремиться обратно в Литву? Да в том же, о чем я говорю: в Москве произошла катастрофа, самодержавная революция и во мгновение ока стала она ДРУГОЙ СТРАНОЙ. Вы не поверили бы мне, что такое возможно, если бы 350 лет спустя не повторилось в ней то же самое в октябре 1917. Оказывается, возможно такое в России (я не говорю уже ни о том, что в промежутке между  1560-м и 1917-м, в1700-м, случился в ней аналогичный переворот при Петре и 74 года спустя после октябрьской катастрофы семнадцатого года еще один − в 1991-м). Такая, как видите, страна Россия, цивилизационно неустойчивая, гибридная, то отрекается от Европы, то пытается к ней вернуться. И повторяется это на протяжении столетий!

Как бы то ни было, тщательно документированное исследование Дьяконова камня на камне не оставляет, казалось бы, не только от старых западных мифов о России, как об "азиатском монстре", но и от нового, отечественного. Я имею в виду миф о "Русской власти" Ю.С. Пивоварова и А.И. Фурсова, точно так же, как Тибор Самуэли, отождествивших постмонгольское московское государство европейского столетия России с азиатской деспотией. Просто, говорят они, не повезло России. Попав однажды под каток варварского владычества, так и не смогла она освободиться от заимствованной у завоевателей формы власти. И исправно продолжала, говоря словами Карла Маркса, "играть роль раба ставшего рабовладельцем".

Вопросы, которые при  этом возникают в свете исследования Дьяконова, элементарны. Неужели князья Воротынские или Трубецкие  могли в здравом уме и твердой памяти предпочесть кошмар азиатской деспотии либеральной власти  литовских государей? И сознательно – с опасностью для жизни – ввергнуть судьбу близких им людей, не говоря уже о собственных семьях, в лапы московского деспота? Ведь и в самом деле, предположив, что все эти просвещенные для своего времени вельможи по доброй воле предпочли рабство свободе, мы отказываем им  в обыкновенном здравом смысле.

И никак не могут ведь наши мифотворцы объяснить, почему  именно после 1560 года потянулись вдруг "непрерывной вереницей", говоря словами Дьяконова, "отъездчики" обратно в Литву. Право, нужно совсем не уважать страшный – ибо что, кроме смерти, было в те времена (как, впрочем, и в советские) страшнее эмиграции? – выбор сотен и тысяч своих предков, чтобы с легким сердцем его игнорировать.

Не знаю, почему Ю.С. Пивоваров и А.И. Фурсов убеждены, подобно Марксу, в необратимости политических последствий монгольского ига. Может быть, просто модный "антиевропейский  консенсус", о котором говорили мы во Введении. Но, честно говоря, куда больше озаботило меня, что поверили им не одни лишь маргинальные неоевразийцы, но и самые серьезные и вполне  либеральные ученые. Вот,  пожалуйста,  книга История России: конец или новое начало? (М.,2005), среди авторов которой и участники дискуссии 2009 года И.М. Клямкин и И.Г. Яковенко. И что  же? Разве не заверяют они Пивоварова и Фурсова, что "следовали по проложенному ими курсу"?

Следовали, несмотря на то, что основополагающее исследование Дьяконова, не говоря уже об архивных открытиях советских историков 1960-х,о которых мы еще поговорим подробно, не оставляют ни малейшего сомнения, что "курс" этот − миф, не выдерживающий первого прикосновения  критики. Просто ничем иначе нельзя объяснить  внезапное крутое изменение стрелки миграции и правительственной пропаганды с обеих сторон, кроме простого факта −  кончилась ее Европейское столетие. И "затворил" Русь Грозный царь, как писал Андрей Курбский, "аки во адове твердыне".

Никогда больше московское правительство не выступит публично в защиту свободной эмиграции, а люди побегут из Москвы неудержимо. И длиться это будет долго, столетиями.

Даже когда, полвека спустя после самодержавной революции, Борис Годунов отправит 18 молодых людей в Европу набираться там ума-разума, 17 из них станут невозвращенцами. У Григория Котошихина, сбежавшего в Швецию и оставившего нам первое систематическое описание московской жизни середины XVII века, читаем: "Для науки и обычая в иные государства детей своих не посылают, страшась того: узнав тамошних государств веры и обычаи и вольность благую, начали б свою веру отменять и приставать к другим и о возвращении к домам своим никакого бы попечения не имели и не мыслили... А который бы человек, князь или боярин, или кто-нибудь сам, или сына или брата своего послал в иные государства без ведомости, не бив челом государю, а такому бы человеку за такое дело поставлено было б в измену".

Это, впрочем, нам хорошо знакомо. Единственное, что узнали мы  здесь впервые – было в прошлом России время, когда и она  обладала магнитными свойствами, притягивавшими к ней людские и интеллектуальные ресурсы сопредельных держав.

Иначе говоря, не была она на заре своего государственного бытия ни "гарнизонным государством", борющимся за национальное выживание, как думал Павлов-Сильванский, ни "московским вариантом азиатского деспотизма", как считал Самуэли, ни "Русской системой", как убеждены Пивоваров и Фурсов. А была тогда Москва державой здоровой, растущей, с надеждой смотрящей в будущее, и к тому же сильной. Не она зависела от своих восточных соседей, некогда грозных татар, а сама содержала на жаловании толпу татарских царевичей со всеми их "людишками". И не Литва наступала на Москву, а Москва на Литву и − после ряда блестящих побед − отняла у нее 19 городов, в том числе Чернигов, Гомель, Брянск и Путивль.

Так было это с нами или не было?

В порядке дня несколько слов об архитекторе этого удивительного европейского столетия, существование которого, вопреки фактам и собственным интересам, категорически отрицают современные московские либералы, изобретая для этого все новые и новые мифы.

Продолжение следует.

Комментировать Всего 3 комментария
вектор национальной миграции. Проще говоря, куда бегут люди − в страну или из нее.

Вот абсолютно согласна. Во все времена очень важный показатель. Но вот относительно трактовки, скажите пожалуйста, Александр, как Вам кажется: если из страны кто-то бежит, и в нее кто-то другой бежит и все это происходит одновременно (и все разумеется бегут в поисках лучшей жизни), то вот это на Ваш взгляд историка, - что значит? Мне, неисторику, кажется, что это значит, что данная страна - средненькая по всем возможным показателям, таким как удобства жизни, свободы и всякое такое. А Вам?

По нынешним временам, Катерина,

это обычное дело, НОРМАЛЬНО -- одно из достижений цивилизации (хотя дотошная статистика еще обратит внимание на то СКОЛЬКО людей бежит "из" и сколько "в". ( И на то, КАКИЕ люди бегут туда и сюда)  Тут для нынешней России ситуация в высшей степени неутешительная. Но тогда, на исходе Средневековья, случай был исключительный.

для нынешней России ситуация в высшей степени неутешительная

Александр, Вы полагаете, что из России сейчас количественно больше уезжает, чем приезжает?

Или что приезжающие люди "хуже качеством", чем уезжающие?

Новости наших партнеров