Все записи
15:01  /  28.04.18

1037просмотров

Александр Янов: СПОР О "ВЕЧНОМ" САМОДЕРЖАВИИ: от Грозного до Путина

+T -
Поделиться:

Глава 3

Часть II

ВЕЛИКИЙ ЗОДЧИЙ

Когда в марте 1462 года юный князь Иван III вступал на престол, Москва не только не была еще европейской державой − какой он ее 43 года спустя оставил − она и единым-то государством была разве что по имени.  Еще была она данницей Орды. Еще опаснейшие в прошлом конкуренты − великие княжества Тверское, Рязанское, Ростовское и Ярославское − жили сами по себе, лавируя между Москвой и Литвой. Еще в вольных городах Новгороде, Пскове и Хлынове (Вятке) бушевали народные веча, и решения их нередко носили антимосковский характер. Еще северная колониальная империя Новгорода, простиравшаяся за Урал, Москве не подчинялась, отрезая ее от доступа к морю. Еще удельные братья великого князя способны были поднять на него меч. Еще жила память о том, как во время предыдущей гражданской войны был ослеплен своим племянником Димитрием Шемякой отец князя Ивана Василий, прозванный Темным.

Вот из такого разношерстного и неподатливого материала предстояло ему собрать свою "отчину", построить страну, завершая дело предков − собирателей Московской Руси. В этом состояла первая часть его жизни. был из рода Ивана Калиты, не только "издавна кровопивственного", как писал впоследствии Курбский, но и наделенного неслыханным фамильным упорством. Деды в этом роду не смущались быстротечностью дней человеческих, веря, что начатое ими доделают внуки и правнуки. От этого рода и пошла на Руси поговорка "не сразу Москва строилась". Каждый умел следовать за счастливой прадедовской звездой, словно внутри у него был политический компас.

И все-таки отличался от них князь Иван кардинально. Классик русской историографии С.Ф. Платонов заметил: "До середины XV века московские князья еще были удельными владельцами, которых трудно назвать политическими деятелями... Политика этих князей не государственная". Другое дело Иван III. "Рожденный и воспитанный данником степной Орды, – пишет о нём Карамзин, – сделался он одним из знаменитейших государей в Европе... без учения, без наставлений, руководствуемый только природным умом, он дал себе мудрые правила в политике внешней и внутренней".

Добивался своего Иван III смело, но осторожно, с большим политическим тактом и по возможности малой кровью. Во всяком случае, с большим тактом и с меньшей кровью, нежели его французский современник Людовик XI. В этом отношении походил он скорее на английского своего коллегу Генриха VII. Так же, как и тот, был он скуп, расчетлив, сух, лишен предрассудков и дальновиден. Так же, как и тот, считал, что худой мир лучше доброй ссоры. Всюду, где можно было избежать драки, предпочитал уступать.

Не было в его характере ни претенциозного упрямства, ни высокомерия и безумной жажды первенствовать в мире, которыми страдал внук его, Иван Грозный. И трусом, как этот внук, он не был. Но умел льстить без зазрения совести, когда было нужно. Поистине рожден он был великим князем компромисса. Никогда не играл ва-банк, уважал противника, если тот заслуживал уважения, и всегда оставлял ему возможность почетного отступления. Превыше всего ставил князь предание, самый сильный, как мы помним, аргумент средневековой политической логики – "старину".

Николай Иванович Костомаров завещал нам такую характеристику Ивана III: "Холодный, рассудительный, с черствым сердцем, непреклонный в преследовании избранной цели, скрытный, чрезвычайно осторожный; во всех его действиях видна постепенность, даже медлительность... он никогда не увлекался, зато поступал решительно, когда дело созрело до того, что успех несомненен". Откуда мог знать это Костомаров, если великий князь был скорее всего неграмотным (во всяком случае не оставил нам ни строчки, написанной его рукой, даже подписи не оставил)? Надо полагать, оттуда же, откуда знаю и я. Из монументального памятника, который оставил он после себя.

И памятником этим была не только созданная им великая держава, но и самый процесс ее созидания. Не только то, что было сделано, но и то, как это было сделано − при помощи каких маневров, подходов, интриг, посольств, браков и переговоров. Нет недостатка в документальном материале, чтобы рассмотреть, как сквозь всю эту хаотическую мозаику, сквозь все словно бы бессвязные курбеты политической акробатики проступают монументальные архитектурные формы, как из разрозненных тактических акций складывается далеко наперед продуманная стратегия, отражающая не только манеру, особенности политического творчества великого зодчего, но и его характер.

Отличало князя Ивана от всех последующих русских царей, кажется мне, непогрешимое, как абсолютный слух у музыканта, чувство стратегии. Не найдете вы у него ни одного политического шага, как бы ни был он незначителен, который в свое время, пусть и много лет спустя, не оказался бы ступенькой к поставленной им себе с самого начала цели. Шел он к ней долго, с упорством и спокойствием государственного мужа, ищущего не сиюминутной, непременно прижизненной выгоды, не сенсационного эффекта, но основания новой, фундаментальной исторической традиции.

Ну, кто мог бы сказать, например, в 1477-м, что конфискация монастырских земель в Новгороде,  превратившая Север Руси в "крестьянскую страну", окажется на самом деле много лет спустя деталью гигантского плана церковной Реформации, акции общенационального значения, которая и в голову не могла бы прийти его предшественникам? Кто угадал бы наперед, что сентиментальный интерес отнюдь не сентиментального Ивана к скромной секте "заволжских старцев", людей не от мира сего, монахов, покинувших монастыри и живших в одиноких лесных скитах, что интерес этот был на самом деле началом широкого плана создания мощной политической партии "нестяжателей", предназначенной стать идейным штабом этой Реформации?

И вот так во всем, что он делал. Он был живой загадкой для современников. Циничный прагматик, реалист, известный своей цепкостью и практицизмом, он  жил словно в каком-то ином, непонятном им измерении. Об этом, впрочем, у нас еще будет случай поговорить. А сейчас – о второй части его жизни.

"ВОТЧИНА" И "ОТЧИНА"

К восьмидесятым годам XV века фамильная звезда, что вела за собою десять поколений московских князей, угасла. Дальше вести она не могла. Русь − то, что осталось от древнего конгломерата варяжских княжеств и вечевых городов после монгольского погрома и не было проглочено Литвой − была собрана, стала единым государством. И что же? На наших глазах человек, исчерпавший прежнюю традицию, тотчас зажигает новую звезду, которая тоже, как мог он думать, станет фамильной. Он создает новое поприще, достойное того, чтобы состязались на нем его внуки и правнуки, как сам он состязался на поприще "собирания Руси" со своими дедами и прадедами.

Очень точно и кратко сформулировал это тот же С.Ф. Платонов: "Когда он начал княжить, его княжество было окружено почти отовсюду русскими владениями... В конце своего княжения он имел лишь иноверных и иноплеменных соседей – шведов, немцев, литву, татар".

И вот что самое во всем этом замечательное: человек, которому суждено было прожить как бы две жизни, в двух абсолютно непохожих мирах - сначала в суетном и склочном мире междукняжеских распрей и удельных раздоров, а затем в мире большой политики и общенациональных задач − человек этот чувствовал себя дома в обоих мирах. Мало того, он уже в первой своей жизни подготовил все важные плацдармы, все исходные точки для второй − не провинциального московского князя, а государя европейской державы. Едва был закончен процесс "собирания", продолжаться  могла Русь лишь на арене европейской политики.

До этого она была "вотчиной", родовой собственностью одной княжеской семьи Рюриковичей. Теперь превращалась она в нечто принципиально отличное − в "отчину", в народ, в члена европейской семьи народов. И соответственно, "вотчинная ментальность" становились анахронизмом. "Отчина" −  государство − требовала новой идейной платформы, новых единых стандартов и норм национальной жизни, даже новых слов, обозначающих прежде не существовавшие понятия.

Судя по его действиям, великий князь хорошо это понимал. К сожалению, современным западным  экспертам такое понимание дается с трудом. Уж не язык ли тому виною? Даже мы, говорящие по-русски, не сразу улавливаем разницу между словами "отчина" и "вотчина". Корень у них общий, да и по смыслу они частично совпадают − то, что досталось в наследство от отцов. В реальной политической жизни конца XV века, однако, значение этих слов разошлось − до полной противоположности.

Слово "отчина" употреблялось теперь главным образом во внешнеполитическом контексте и звучало как "отчизна", "отечество". Оно наделялось высоким идейным смыслом: в нем воплощался призыв к восстановлению поруганной родины. А "вотчина" означала теперь не великокняжеский домен, как прежде, но лишь наследственную частную собственность − бояр или крестьян.

Кстати, аналогичную внутреннюю трансформацию пережил и термин "старина". Он тоже стал звучать как политический лозунг, означающий общее прошлое всех русских земель − от Киева до Новгорода. Вместе с лозунгом "отчины", под которым имелось в виду их общее будущее, он создавал цельную идеологическую конструкцию, и этот символ национального единства цементировал всю внешнеполитическую стратегию Ивана III.

А на английский оба слова переводятся одинаково − "patrimony". Случается, впрочем, что путают их и отечественные авторы. Например, Николай Борисов, автор единственной русской биографии Ивана III, цитируя его послание новгородцам, начинавшееся словами "Отчина моя, Великий Новгород", так комментирует реакцию новгородцев: "Им не понравилось, что московский князь называет Новгород своей вотчиной". Перепутал. На самом-то деле не понравилось новгородцам то, что московский князь называет Новгород своей "отчиной". 

На этой семантической путанице вырос еще один миф о России как о "патримониальном государстве" –  собственности её царей. Но ведь достаточно просто задуматься: почему-то же сохранились в лексиконе оба термина! Ведь "отчина" не вытеснила "вотчину": на право частной собственности Иван III, в отличие от внука, никогда не покушался. Как иначе мог бы он привлечь к себе князей и бояр из Литвы, из Твери и Рязани, бежавших к нему со своими вотчинами? На этой вотчинной  частнособственнической основе и формировал он свою аристократическую элиту. И сформировал  ее настолько мощной, что внуку его, действительно воскресившему  архаическую "вотчинную" концепцию государства как царской собственности, понадобились революция и тотальный террор, чтобы сломить сопротивление аристократической элиты, созданной его дедом.

Но ведь Грозный-то строил  совсем другую, самодержавную государственность, где,  единственным "вотчинником" в стране должен был, по его мнению, быть он сам. Ничего из этой его попытки, как мы увидим, несмотря на террор, не получилось. Более того, результат оказался прямо противоположный: в вотчины превратились даже вчерашние "поместья". Но об этом разговор у нас еще впереди. Что сказать, однако, о современных экспертах, безоговорочно поверивших именно его, Грозного, патримониальному толкованию "вотчины", даже не заметив жесточайшего конфликта между политическими представлениями внука и деда?

Остался нам последний миф, гласящий, что Иван III якобы "разрушил" Великий Новгород, на самом деле, как мы сейчас увидим, он такая же напраслина, как и прежние, придуманная все теми же изобретателями "антиевропейского консенсуса".

Продолжение следует.