Все записи
15:26  /  16.06.18

687просмотров

Александр Янов: СПОР О "ВЕЧНОМ" САМОДЕРЖАВИИ: От Грозного до Путина. Глава 7 "Самодержавная государственность" (часть 1)

+T -
Поделиться:

Даже если бы это детальное сопоставление двух форм абсолютной монархии – азиатской и европейской – не дало нам ничего, кроме уверенности, что язык, на котором спорили на наших глазах советские и западные историки, был неадекватен задаче, игра, я думаю, стоила свеч. Мы увидели поистине драматическое различие между двумя неотличимыми друг от друга в юридическом смысле формами практической государственности. Различие этих двух социальных практик таково, что одна из них положила начало "осознанию свободы", а в другой сама мысль о свободе не  могла прийти людям в голову. И, соответственно, одна жила постепенным саморазвитием, а другая застыла в вечном страхе и неспособна была даже к саморазрушению.

Ну, мыслимо ли, право, после нашего сопоставления утверждать, как А.Я. Аврех в дискуссии об абсолютизме (История СССР, 1968 – 1971), а вслед за ним уже в наши дни И.М. Клямкин, что русский деспотизм эволюционировал со временем в абсолютизм? Или как С.М. Троицкий (в той же старой дискуссии), что абсолютизм в России постепенно развился в деспотизм? Деспотизм, как мы выяснили,  не способен к  внутренней эволюции, а абсолютизм ни разу в истории не деградировал в деспотизм, несмотря на опасения Монтескье. Возможно ли теперь говорить всерьез об "азиатской деспотии" Елизаветы Английской, как А.Н.Сахаров (все в той же дискуссии) на том лишь основании, что "камеры Тауэра не уступали по крепости казематам Шлиссельбурга"? Несуразность таких утверждений должна теперь быть очевидна и для школьника.

 Понятно теперь, в частности, что хотя Виттфогелевская "гидравлика" и играла существенную роль в формировании деспотической государственности в Египте, в Месопотамии или в Китае, возникнуть могла эта государственность и по многим другим причинам, главным из которых были военный по преимуществу характер "мир-империй" и – что не менее важно – вытекавшее из него отсутствие латентных ограничений власти. Оказалось, что государственность, которая жила исключительно войной и грабежом, была не в силах вырваться из ловушки политической стагнации, нестабильного лидерства и "рутинного террора", которые, собственно, и являлись душою деспотизма.

Короче, дефиниционному хаосу, сделавшему возможным все эти и тысячи других несуразиц в повседневной практике экспертов, едва берутся они за обсуждение вопросов теории, мы можем уже, надеюсь, положить конец. А ведь он, этот хаос, и не давал нам возможности остановить мифотворческий поток, затопивший реальные очертания нашего предмета. Ничего, собственно, другого и не надеялся я получить от всего этого трудоемкого сопоставления, кроме того, чтоб расчистить теоретическую площадку для серьезного разговора о природе и происхождении российской государственности. По крайней мере, есть у нас теперь, надеюсь, достаточно строгая база для сравнения его с другими созвездиями политической вселенной.

Замечу, однако, с самого начала, что под российской государственностью будем мы иметь здесь в виду лишь ту ее форму, которую приняла она на том отрезке исторического путешествия России, когда в ходе революции Грозного царя и было, собственно, изобретено самодержавие. Я  имею в виду, короче говоря, самодержавную государственность, которая при всех своих головокружительных метаморфозах просуществовала все-таки в России с 1560-х  до наших дней (450 с лишним лет "долгого рабства", говоря словами Герцена, или без "внутреннего достоинства человека", если вспомнить Гегеля). И впрямь долго, вы не находите?

 Мы будем говорить здесь исключительно об этом отрезке потому, что досамодержавную и докрепостническую, другими словами, европейскую форму российской государственности я отношу  в строгом смысле слова к абсолютистской эре русской истории. Все, что я могу пока что посоветовать сомневающимся, это просто сопоставить ее описание с тем набором латентных ограничений власти, с которым мы только что познакомились. Не говоря уже о ее культурном "наследстве", о преследовавших Россию из века в век "прорывах" (или "порывах") в Европу. Не прошло ведь без них ни одного столетия в истории самодержавия (1606,1610, 1700, 1730, 1801, 1881 1825, 1857, 1881, 1917 (февраль), 1989).

Подчеркну лишь, что ни открытая политическая борьба нестяжательства против иосифлянства, ни секуляризационный штурм Ивана III в 1503 году, ни его “крестьянская конституция" (Юрьев день), ни земское самоуправление и налоговое самообложенние, проданное русскому крестьянству в 1550-е точно так же, как продавались судебные должности во Франции, ни Боярская дума как  учреждение "не государево, а государственное",  ни статья 98 Судебника 1550 года (которую назвал я в трилогии русской Magna Carta), просто не могли бы существовать  ни при каком политическом строе, кроме абсолютизма. Именно в этих словах и говорит о нем Ключевский: "Это была абсолютная монархия, но с аристократическим управлением ... которое признавала сама власть"[1]. В этом смысле утверждение, что в русской истории "вначале была Европа", не только логически оправдано, но и документировано.

Нет сомнения, что окинуть одним взглядом несколько столетий самодержавной государственности со всеми ее реформами и контрреформами, задача не из легких. В принципе, однако, она не сложнее обобщения основных черт эры "мир-империй",  длившейся тысячелетиями. Тем более что имеем мы теперь своего рода лекало, с которым можем сверяться. Вот и посмотрим, как выглядит самодержавная государственность в сравнении с обоими полюсами биполярной модели.

ПЕРВЫЕ СТРАННОСТИ         

1. Мы видели, что в "мир-империях" государство попросту присваивало себе весь национальный продукт страны. При абсолютизме, благодаря экономическим ограничениям власти, приходилось ему обходиться лишь частью этого продукта. Как же вело себя в этом отношении самодержавное государство?

Оно действительно вмешивалось в хозяйственный процесс, а временами и впрямь присваивало национальный продукт. Но в отличие от "мир-империй", не перманентно, а лишь периодически. Если в эпохи Грозного или Петра, ленинского военного коммунизма или сталинского Госплана присвоение это было максимально, порою тотально, то во времена первых Романовых, допустим, или послепетровских императриц, НЭПа или Горбачева оно (насколько позволял исторический контекст) минимизировалось. Во всяком случае, теряло свой тотальный характер.

Впервые это странное непостоянство самодержавной государственности проявилось в драматической разнице между режимами Ивана IV и Михаила I, при котором не только решения о новых налогах, но и оборонная политика определялись на Земских Соборах, заседавших порою месяцами. В дальнейшем эта пульсирующая кривая  – от резкого, приближающегося к деспотическому ужесточения налогового пресса и контроля,  к столь же резкому их расслаблению, когда вступали в действие латентные ограничения власти, свойственные абсолютизму, и обратно  – стала постоянной. Странность тут, как видим, в том, что самодержавная государственность вела себя порою как деспотическая "мир-империя", а порою как абсолютистская монархия. Она уподоблялась им, но никогда в нихне превращалась. Хотя бы потому, что за каждой фазой цикла ее ужесточения неминуемо следовала фаза расслабления (что, впрочем, заметим в скобках, отнюдь не препятствовало повторению этих фаз снова и снова).

2. Деспотическим "мир-империям" была, как мы помним, свойственна более или менее перманентная хозяйственная стагнация. Для абсолютистской  "мир-экономики" характерно было наоборот расширенное воспроизводство, т.е. более или менее поступательное развитие хозяйства. Самодержавная государственность и здесь вела себя до крайности странно. Она выработала свой, совершенно отличный от обоих, образец экономического процесса, сочетающий сравнительно короткие фазы лихорадочной модернизационной активности с длинными периодами прострации, застоя.

Впервые заметил эту странность еще в 1962 г. Александр Гершенкрон в наделавшей в свое время много шуму монографии "Экономическая отсталость в исторической перспективе". [2]  Как экономист он, однако, не связал этот парадокс с особенностями самодержавной государственности.

УДЕРЖАТЬ ОТ КРОВИ ВЛАСТЬ

3. Точно так же нельзя описать и тип политического развития самодержавной России ни в терминах тотального политического воспроизводства, как обстояло дело в азиатских деспотиях, ни в терминах последовательного наращивания латентных ограничений власти и их осознания, как обстояло оно в европейских абсолютных монархиях. Нельзя потому, что и здесь вела себя самодержавная государственность в высшей степени странно. Её политический процесс парадоксальным образом умудрился сочетать радикальные изменение институциональной структуры государства (и даже смену цивилизационной парадигмы) с сохранением основных параметров политической конструкции, заданной еще в ходе самодержавной революции Ивана Грозного.

Достаточно сравнить Россию допетровскую (с её дьяками, приказами и "духовным оцепенением", по выражению И.В. Киреевского) с петровской (с её шталмейстерами, коллегиями и вообще европейской культурно-политической ориентацией); дореформенную (с насквозь коррумпированной, на весь мир осмеянной Гоголем бюрократией и драконовской цензурой) с пореформенной (с её земствами и цветением литературных журналов); дореволюционную с советской (тут иллюстраций, наверное, не требуется) – и всё это при неизменно самодержавной структуре власти,  – чтоб уловить странность такого политического процесса. Соблазнительно описать его как доминанту политической наследственности над институциональной изменчивостью.

4. Читателя уже не удивит после всего этого, что и социальная структура самодержавной России тоже пульсировала – то сжимаясь, как в "мир-империях", то расслабляясь, как при абсолютизме. Замечательно здесь лишь то, что, хотя горизонтальная мобильность населения не прекращалась даже в мрачные времена сталинского "второго издания крепостничества", она никогда не достигала той интенсивности, которая в Европе (или, если хотите, в досамодержавной Москве) вела к образованию сильного среднего класса. В результате роль, которую традиционно играл там средний класс, исполняла в России интеллигенция, неспособная, в отличие от среднего класса, выступить в качестве соединительного звена между народом и элитными слоями общества.

5. Еще более странно протекал в самодержавной России процесс образования элит. Единого образца вертикальной мобильности и здесь, как легко догадается читатель, конечно, не было – ни относительно упорядоченного, как в абсолютных монархиях Европы, ни полностью произвольного, как в "мир-империях". Было, как во всем остальном, и то и другое. Самое здесь интересное, впрочем, вот что: опыт словно бы ничему не учил российские элиты. Они как-то безнадежно не осознавали непредсказуемость своей судьбы. И потому неизбежное при самодержавной государственности возвращение произвола, повторявшееся столько раз, что к нему вроде бы пора уже было привыкнуть, снова и снова оказывалось для них громом с ясного неба. Один пример даст читателю более точное представление об этой очередной странности самодержавной государственности, чем любые формулировки.

За долгое царствование Екатерины II, длившееся целое поколение, люди "наверху" привыкли к стабильности. Пугачевщина в России и якобинство во Франции убедили их, что угроза их благополучию исходит от обездоленных масс. Они были уверены, что главная их забота  – "удержать от крови народ".  И, конечно же, как и другие поколения российской элиты, успели забыть, что действительная их задача  для собственной безопасности в самодержавной стране  – удержать от крови власть.

Так или иначе, несметно расплодившимся екатерининским дельцам казалось, что они вполне надежно окопались за своими письмоводительными фортециями и аппаратными бастионами. И, как другие поколения российской элиты до них, они проглядели опасность. Не успеет еще остыть тело покойной императрицы, как скажет во всеуслышание Аракчеев прославленному Екатеринославскому кирасирскому полку, что знамена его  – "екатерининские юбки". А новый государь велит А.И. Тургеневу передать офицерам: "Скажите в полку, а там скажут далее, что я из вас потемкинский дух вышибу. Я вас туда зашлю, куда ворон ваших костей не занесет". [3]

Если так обращался новый самодержец с гвардейскими офицерами, легко представить, что делал он со "штафирками". Оба любимых камердинера Екатерины, в высшей степени благополучные люди, наказаны были тотчас после воцарения Павла: Захар Зотов  – "Захарушка"  – заключен в Петропавловку, где и сошел с ума, а Секретарев сослан в Сибирь. Оба референта князя Таврического – Попов и Гарновский, только что всемогущие правительственные дельцы, от одного слова которых зависели карьеры сотен чиновников, были немедленно упрятаны в тюрьму. И хотя последнего фаворита императрицы Платона Зубова ждала судьба по тем временам мягкая  – высылка за границу – секретари его Альтести и Грабовский, угодили, конечно, в ту же Петропавловку.

Во мгновение ока вчерашняя стабильность сменилась умопомрачительным произволом. Как рассказывает тот же Тургенев, "в несколько часов весь государственный и правовой порядок был перевернут вверх дном; все пружины государственной власти были поломаны; все перепуталось: что было внизу, оказалось наверху, и так и оставалось на протяжении целых четырех лет. Высшие назначения получили люди еле-еле грамотные, совершенно необразованные, никогда не имевшие случая видеть что-нибудь, способствующее общему благу; они знали только Гатчину и тамошние казармы, ничего не слышали, кроме барабанного боя и сигнальных свистков".

А высшему военному руководству выпала судьба уж и вовсе ни с чем несообразная. "Лакею генерала Апраксина, Клейнмихелю, поручено было обучать военному искусству фельдмаршалов. Шесть или семь из них, находившихся в то время в Петербурге, сидели за столом под председательством бывшего лакея, который на ломаном русском языке обучал так называемой тактике полководцев, поседевших в походах". [4]

И тем более было все это парадоксально, что, несмотря на такие вопиющие странности, самодержавная государственность, точно так же, как абсолютистские монархии Европы, вынуждена была сосуществовать с аристократией.

[1] Ключевский. Цит. соч. с.170.

[2] Alexander Gershenkron. Economic Backwardness in HistoricalPerspective, Cambridge, Mass., 1962.

[3] К.Ф. Валишевский. Сын великой Екатерины, изд. А.С. Суворина, с. 132.

[4]  А.Г. Брикнер. Смерть Павла I, СПб., 1907, с. 36.

Продолжение следует.