Все записи
23:43  /  3.10.18

300просмотров

ДЕБАТЫ О РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ. ЛАРРИ ВУЛЬФ, АЛЕКСАНДР ЯНОВ. ПЕРЕПИСКА (часть I)

+T -
Поделиться:

Коллеги обратили внимание на старую мою, почти пятнадцатилетней давности переписку с хорошим бостонским историком Ларри Вульфом, опубликованную в Неприкосновенном запасе (2002, №6). Я согласился перепечатать ее в Снобе и в ФБ. В первую очередь потому, что, как ни  удивительно, переписка эта, похоже, нисколько не устарела. Столько всего за эти годы произошло, но так же, как и тогда, думают сегодня о России и Европе американские интеллектуалы и так же думают о них  многие интеллектуалы в России. Разве и впрямь не удивительно? Но согласился я также и потому, что дает эта переписка довольно точное представление, как о том, с чем столкнулся я в 1974 году, когда неожиданно для себя оказался на другом конце света, так и о "втором фронте", которым встретила меня Россия в 1990-м, когда вернулся я, наконец, домой.

И не в последнюю очередь согласился я потому, что  интересно мне, на чью сторону  в нашем непримиримом, несмотря на безупречную его корректность, споре с Ларри станут сегодняшние читатели Сноба и ФБ.

20 ноября 2002

Дорогой Alex,

В блестящем и пророческом последнем абзаце Вашей книги "The Origins of Autocracy", опубликованной двадцать лет назад, в 1981 году, Вы отметили, что глубоко убеждены  в том, что так же, как Россия была  в середине шестнадцатого века "на перепутье",  так  "и сейчас, в конце века двадцатого, она снова  находится  на том же перепутье". Вы указали и альтернативные дороги, ведущие от этого перепутья: "Что ожидает Россию −  новый "абсолютизм, пропитанный азиатским варварством" (по словам Шмидта), или, наконец, с четырехвековым опозданием, "абсолютизм европейского типа"?".  Удивительно, что в 1981 году Вам удалось так сформулировать  проблему − историческая модель, которую Вы  использовали в этой книге, как кажется, предугадывала поворот 1991 года. Как нам хорошо известно, большинству западных "экспертов", включая наших самых прославленных советологов, глядевших в будущее из бурных 1980-х годов, не удалось сделать никаких точных предсказаний. В частности Ваша модель, по-видимому, предсказывала неизбежное возвращение оппозиционной европейской альтернативы.

Вот − мой первый  вопрос к Вам: какова природа этого "перепутья", и считаете ли Вы, что это и в самом деле полезная метафора? Были ли действительно две пересекающиеся  дороги в шестнадцатом, восемнадцатом, двадцатом веках и, конечно, сегодня, в начале двадцать первого века? Вы цитируете формулу Шмидта об "азиатском варварстве", а в заключении к книге говорите об ответственности историков. Поэтому у меня  возникает вопрос: не может ли быть так, что именно историки или вообще интеллектуалы спланировали это перепутье и расставили указатели, упрощая таким образом политику и историю и создавая, возможно, иллюзорное ощущение ясных и радикальных альтернатив? Я задаю этот вопрос потому, что описанное Вами перепутье "сюда − к азиатскому варварству, туда − к европейской цивилизации" удивительно похожа  на то, как излагали дилемму России философы французского Просвещения, как я их интерпретирую в своей книге "Изобретая Восточную Европу". Альтернативы российского самодержавия и европейского абсолютизма, которые Вы описываете в "The Origins of Autocracy", удивительно похожи на философские альтернативы, предложенные  в эпоху Просвещения в качестве судеб России.

Поэтому я как интеллектуальный историк спросил бы, не интеллектуалы ли сконструировали эти альтернативы и, если это так, насколько хорошо они  описывают  социальные  и политические условия  России?  В частности,  я бы спросил: насколько убедительно мы способны определить, что мы имеем в виду под "Европой"?  Или же это − понятие, которое  постоянно пересматривается и выдумывается заново − на протяжении веков и до  нынешнего момента, когда Европейский союз решает, кого принять в Европу, а кого заставить ждать? Иными словами, возможно ли найти объективный историографический ответ на вопрос, является ли Россия европейской страной или даже является ли она хотя бы отчасти европейской страной? Или же ответом на этот вопрос легко манипулировать, в зависимости от того, какое определение мы решаем дать Европе?

В Ваших недавних статьях о русском национализме в западных исследованиях и об "Окне возможностей" для Запада, Вы очень убедительно писали о необходимости срочно определить европейское будущее России. В этом я с Вами полностью согласен, но я сомневаюсь в том, что перепутье может быть оснащено достаточно четкими указателями. Существует ли только одно европейское наследие, или их много? И соответственно, существует ли только одна дорога в Европу, или  же их несколько? Может быть, чтобы признать Россию европейской страной и включить ее в Европу двадцать первого века, мы должны признать скорее множество путей и направлений, включая кривые и диагонали, чем ясно очерченную альтернативу?

Следующий вопрос: кто определяет отношение России к Европе? Сами россияне − или интеллектуалы за пределами России, интеллектуалы из Западной Европы, говорящие за всю Европу, как это было в эпоху Просвещения? Как Вам известно, есть также американцы, которые из-за Атлантического океана позволяют себе определять отношение России к Европе. Как сочетаются эти попытки − изнутри России и извне − понять это отношение?

 В 1793 на венецианском карнавале была исполнена комедия "Gli Antichi Slavi", что можно перевести  "Древние славяне" или, возможно, лучше, как "Старомодные славяне".  Действие происходило в Далмации, которой тогда управляла Венеция. В пьесе рассказывалась  история любовного треугольника − за далматской девушкой ухаживают двое славянских поклонников. Один из них − архаичный горский славянин, грубых и примитивных нравов, с длинными усами и тяжелым мечем. Другой − новомодный славянин с побережья Адриатики, который носит итальянскую одежду и ведет себя как итальянец − короче, славянин цивилизованный.  Девушка должна решить, за кого она хочет она хочет выйти замуж. Каждый из женихов представляет свои достоинства, отстаивая свою славянскую идентичность. Думаю, Вы угадаете, кого она в конце концов выбирает.

Это комедия была написана по-итальянски. Обоих славян, примитивного и цивилизованного, на венецианской сцене играли итальянские актеры. Мне кажется, это пример "распутья" идентичности, сформулированного здесь как комическая любовная дилемма. Венецианцам дилемма казалась очевидной: либо славяне  выбирают итальянскую одежду и нравы и, таким образом, становятся цивилизованными, либо они навсегда останутся варварами. Но могла ли эта дилемма показаться столь простой или столь ясной настоящим славянам девятнадцатого века? Мне хотелось бы задать Вам вопрос, не навязали ли западные интеллектуалы подобного рода упрощенные альтернативы России, начиная с 1990 годов, не слишком ли сами россияне иногда упрощают альтернативы? Прошлым летом, когда я был в Москве, я видел в магазинах красивую и дорогую итальянскую обувь. Но, несомненно, "Европа" − это нечто более сложное. Итак, как мы можем понять перепутье, не упрощая при этом альтернативы?

Ваш Ларри.

 

22 ноября  2002

Дорогой Ларри,

Расскажу Вам историю, что произошла со мною в Москве в сентябре  − октябре  2000 года (которую я уже в общих чертах русскому читателю рассказывал). Годом раньше вышла у меня  в Новосибирске книга  "Россия против России", в которой, хотя и посвящена она совсем другой теме, альтернатива, стоящая перед страной в XXI веке, была, Вы угадали, сформулирована  не очень отлично от той, что в "The Origins of Autocracy". И вот я решил − вполне законное, согласитесь, желание − обсудить  её с российскими коллегами. Я говорил о ней, по меньшей мере, в дюжине академических институтов и семинаров, на радио и даже на телевидении.

Реакция коллег оказалась, мягко говоря, нетривиальной. В частности, большинство из них неколебимо настаивало на том, что Россия не Европа и делать ей там нечего. По множеству причин −от самых элементарных до высоко рафинированных.  И климат, мол, не тот, и расстояния не те, и бытовые привычки иные. Некоторые подчеркивали, как нелепо выглядел бы российский слон  в тесной европейской посудной лавке, которую еще Константин Леонтьев пренебрежительно назвал в свое время лишь "атлантическим побережьем великого азиатского материка". Другим казалось унизительным, что "народу-богоносцу" следует стремиться в душную, приземленную, бездуховную Европу.

Третьи цитировали того же Леонтьева, завещавшего, что  "России надо совершенно сорваться с европейских рельсов и, выбрав совсем новый путь, стать во главе умственной  и социальной жизни человечества". Или современного московского философа Вадима Межуева, уверенного, что "Россия,  живущая по законам экономической целесообразности, вообще не нужна никому в мире, в том числе и ей самой". Ибо не страна она вовсе, но  "огромная культурная и цивилизационная идея".

Не знаю, как отнеслись бы Вы  к такой реакции на альтернативу, предложенную по Вашим словам, еще философами Просвещения. Для меня, впрочем, она была предсказуемой. И здесь, наверное, главная  ошибка  этих философов. Они за редчайшим исключением (Гердер, Руссо) трактовали Россию просто как еще одну часть "полуварварской" Восточной Европы (и даже, подобно Вольтеру, поощряли ее изгнать оттуда турок и завоевать Константинополь), тогда как она думала и, между прочим, все еще думает о себе совсем иначе.

Как свидетельствуют события последнего десятилетия, Восточная Европа, что  бы там ни говорили о ее "варварстве" философы Просвещения, свой выбор сделала. Она единодушно выбрала интеграцию в Европу Западную. И та, как бы ни похвалялись эти философы  уникальностью ее "цивилизации", согласилась принять ее, как равную, в свое лоно. И лишь Россия не сделала  до сих пор свой выбор. Почему? Об этом и написана моя книга "Россия против России" (вышедшая в 2002 году в Москве вторым, расширенным, изданием под  названием "Патриотизм и национализм в России").

Но Вас, вероятно, интересует, что я ответил на доводы своих оппонентов. Скажу. Тем более что таким  образом надеюсь ответить на самый важный из Ваших вопросов − о природе перепутья, на котором стоит сегодня Россия. Вот, говорил я коллегам, сидим мы с вами здесь в Москве и совершенно свободно обсуждаем самые важные, без преувеличения судьбоносные вопросы будущего страны. А теперь скажите честно, если у нас с вами гарантия, что и через пять, скажем, лет или через десять их можно будет также свободно здесь обсуждать? Нет гарантии? Так не пора ли задуматься, почему? А также о том, каким это образом в Европе они есть, а у нас их нету? Не время ли нам тоже обзавестись, наконец, после четырехсотлетнего блуждания по самодержавной, имперской пустыне таким гарантиями? Ибо что же есть, в конце концов, Европа, как не гарантия свободы?

Не знаю,  удовлетворит ли Вас мой ответ. В любом случае он, как видите, кардинальным образом отличается от того, который давали на этот вопрос философы Просвещения. Не нравы, не манеры, не одежда (Ваша "итальянская обувь"), не  бытовые привычки, как думали они, стоят в центре  европейской цивилизации, но гарантии свободы. Так, по крайней мере,  думает мое поколение "русских европейцев", как назвал своих единомышленников Сергей Юльевич Витте. "Варварство" соответственно означало в его устах отсутствие таких гарантий.

Ответ на другой Ваш вопрос, о том, определяют ли западные интеллектуалы  альтернативы для России, содержится, по сути, в истории, которую я рассказал. Нет, в отличие от эпохи Просвещения, не только не определяют, но, к сожалению, вообще никак  не помогают они "русским европейцам". Даже самые радикальные из западных собратьев до сих пор не продвинулись дальше  лозунга "Европа начинается в Сараево". Что Европа начинается в Москве им, похоже, и в голову не приходит.

Наконец,  Вашего вопроса о "кривых и диагоналях", которые  могли бы скорее привести Россию в Европу, нежели ясно очерченная  альтернатива, я, честно говоря, толком не понял. Во всяком случае, покуда Вы не объясните, о каких именно "кривых" идет речь, они, мне  кажется, лишь запутывают дело.

Пора, однако, сказать два слова и о Вашей книге, которую я внимательно и с удовольствием  прочитал. Она  произвела на меня большое  впечатление. И прежде всего устрашающей эрудицией автора. Если, допустим, о спорах Вольтера с Руссо или Канта с Гердером я, конечно,  знал, то о злоключениях в Санкт-Петербурге какого-нибудь Лемерсье, признаться, никогда не слышал.

Но вот чего читатель, во всяком случае, российский, из Вашей  работы, боюсь, не вынесет, так это представления о "смелости и гениальности" Ваших героев, философов Просвещения, о чем Вы вскользь упоминаете в предисловии к  американскому изданию. Скорее вынесет он  представление  об их  спеси и тщеславии, а также, по Вашим собственным  словам, о "высокомерном и сознательном искажении [ими]  образа России".

Наверное, это не случайно. Ибо вся громадная  критическая  работа этих людей, благодаря которой  и стала Европа тем, чем она стала, оказалась, к сожалению, за скобками Вашего исследования. Я понимаю, конечно, что тема у Вас была другая. Но ведь Вы и сами пишете, что Ваша книга "не [столько] о Восточной Европе, [сколько] о Западной".  И, тем не менее, читатель так из нее и не узнает, за что же, собственно, следует ему уважать Европу и ее героев эпохи Просвещения. Почему?

Может быть, в своем первом письме Вы задали больше вопросов, чем получили ответов. Но, как говорят в России, еще не вечер или, по-английски, thenightisstillyoung. И все  еще в нашей переписке впереди.

Ваш А.Я.

Продолжение следует.