Все записи
19:23  /  12.01.19

187просмотров

Александр Янов: Русская идея. От Николая l до Путина. Книга 1 (1825 - 1917)

+T -
Поделиться:

 

ВВЕДЕНИЕ

Вот парадокс. Существуют история русской литературы, русского искусства. И отдельно русской архитектуры, русской музыки. Есть, конечно, история социалистических идей в России. В общем, чего угодно история есть, вплоть до истории русской кухни. А вот истории русского национализма нету. Ни в русской,  ни в мировой литературе. Вероятнее всего потому, что он, русский национализм, всегда по какой-то причине избегал называться собственным именем. Предпочитал эвфемизмы («Русское дело», «Русский мир», «Русская идея», порою и вовсе именовал себя «патриотизмом»). Что ж, не стану и я нарушать вековую традицию. Просто выберу наиболее общеупотребительный из эвфемизмов и посвящу свое исследование истории «Русской идеи». Пишу это, чтоб не утаить от читателя, что предшественников у меня не было.

Само собою разумеется, что под «Русской идеей» имеются здесь в виду не  какие-нибудь метафизические ее свойства, вол­новавшие, допустим, Н. А. Бердяева, но лишь ее политический смысл, как понимался - и понимается - он     ее собственными идеологами и критиками. Вот как описывал В. О. Ключевский зарождение этой идеи в Московии XVII века «Она [Московия] считала себя единственной истинно правоверной в мире, свое понимание божества исключительно правильным, творца вселенной представляла себе русским богом, никому более не принадлежащим и неведомым». Религиозную оценку этой, зачатой в Московии, Русской идеи предложил В. С. Соловьев: он назвал ее «языческим особнячеством». Светскую ее версию описал        А. И. Герцен, как «попытку России отрезаться от Европы». Уточняю во избежание разночтений. 

Тем более странным представляется этот вакуум в историче­ской литературе, что лучшие из лучших русских умов XIX века, начиная от Петра Яковлевича Чаадаева и кончая тем же Владимиром Сергеевичем Соловьевым, были уверены, что именно оно, это антиевропейское особнячество, из столетия в столетие вело Россию от несчастья к несчастью. И что, покуда она с ним не покончит, не избавиться ей от несчастья и в будущем. Мы увидим в книге, почему они были в этом уверены.

Нет спора, они могли ошибаться. И большие умы, бывает, ошибаются. Проблема лишь в том, что история ПОДТВЕРДИЛА их предвидение (или, скажем по ученому, гипотезу). Действительно ведь вела страну Русская идея от несчастья к несча­стью. Для людей, обученных научному мышлению, сомнений быть не может: гипотеза доказана, если подтверждена исто­рией, то есть, если хотите, экспериментально. Ученые, однако, составляют исчезающе малое меньшинство народа. Вопрос в том, как доказать их правоту, если не его большинству, то, по крайней мере, образованному меньшинству?

Я уже давно смирился с тем, что трехтомная моя «Россия и Европа. 1462 -1921гг, опубликованная в 2007 - 2009 годах издательством «Новый хронограф»,  исполнить эту задачу не сможет.

Да, я действительно попытался в ней подробно и документально показать, как на протяжении столетий подтверждала гипотезу Чаадаева история России. А также что недоказанной оставалась она лишь потому, что властвовала над умами старая, карамзинская, если угодно, «национальная схема», по выражению Г. П. Федотова (парадигма на современном языке), русской истории. Потому и предложил в трехтомнике  принципиально новую ее парадигму. Все так. Но многие ли осилят двухтысячестраничную махину, отягощенную к тому же  громоздким научным аппаратом? Из этого и исходит проект, который предлагаю я сейчас читателю.

Суть его, понятно, в том, чтобы попытаться сделать чаадаевскую гипотезу и ее доказательство доступными образован­ному меньшинству читателей в России. Но возможна ли ПОПУЛЯРНАЯ история Русской идеи? И если возможна, то как?

На протяжении многих месяцев мне выпала честь вести популярный курс истории Русской идеи на сайтах Дилетанта. Института современной России и Сноба (само собою, имею я в виду курс виртуальный: не лекций с кафедры, а очерков в Интернете). Драгоценен был этот курс немедленной обратной связью с читателями, возможностью ответить на их вопросы, спорить с ними, бывало и нелицеприятно, пытаться их убедить. Порою мне это удавалось. Естественно, понадобились в ходе этих споров аргументы, многие из которых попросту не приходили мне в голову во время многолетней одинокой, от­шельнической по сути, работы над трехтомником.

Вот этот ничем не заменимый опыт общения с читателями, не отягощенный докучливым научным аппаратом (он остался в трехтомнике, так что заинтересованный читатель всегда мо­жет перепроверить цитаты и подробности) и, главное, живой, совершенно раскованный и непосредственный, и положил я в основу этой книги.

Не нужно быть Сократом, однако, чтобы догадаться, что всякая принципиально новая отрасль знания не может суще­ствовать без собственного, если хотите, языка, то есть без при­сущих только ей понятий и терминов. Не обойтись без этого даже при самом популярном ее изложении. Приходилось объ­яснять эти непривычные читателю понятия, прерывая время от времени хронологическое развитие сюжета. Я имею в виду такие понятия как «идея-гегемон», или «патриотическая исте­рия», или «фантомный наполеоновский комплекс», или «на­циональный эгоизм». Но тут уж ничего не поделаешь. Тем бо­лее что овчинка, как выяснилось, стоила выделки!

Я понимаю, что, если когда-либо и было время, более не­подходящее для доказательства чаадаевской гипотезы, это время сейчас, когда особняческий «патриотизм», под именем которого и предпочитала всегда оперировать Русская идея, возрождается по всему фронту и празднует в очередной раз победу над чаадаевским заветом. Кому, как не историку знать, однако, сколько уже раз она так, за последние два столетия, праздновала и каким горем оборачивалось ее торжество для страны. Историк знает, что медленнее, чем нам хотелось бы, но меняются времена, меняются режимы. И, главное, знает он, что, как всегда бывало в России, подрастает поколение моло­дых умов, для которых по-прежнему жив бессмертный девиз того же Чаадаева: «Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запер­тыми устами. Я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы, прежде всего, обязаны отечеству истиной». На это моя надежда.