Все записи
11:43  /  16.03.19

442просмотра

Александр Янов: Приглашение в трилогию «Россия и Европа.1462 –1921». Второе издание. Ответ Андрею Мальгину. И постскриптум.

+T -
Поделиться:

Ей богу, я не пророк. Я историк русского национализма. От самого его начала в XV веке, когда фигурировал он ещё в зародышевой форме православного фундаментализма (иосифлянства, стяжательства) до того, как он превратился в полноформатную государственную идеологию в XVII, был уничтожен Петром в XVIII, снова стал государственной идеологией в XIX и до «особого пути России» в XX – XXI. Да, конечно, то обстоятельство, что ВСЯ история русской государственности открывается передо мной благодаря этому, как на ладони (я называю это целостным, холистическим, если хотите, подходом к истории), даёт мне некоторое преимущество.

В частности, возможность, опираясь на опыт прошлого, предсказывать порою будущие метаморфозы русской государственности. Вот и весь секрет. С пророчеством это, право же, ничего общего не имеет. Именно поэтому очень искренняя и лестная для меня статья Мальгина на сайте “Радио Свобода” о моем эссе “Веймарская России” вызвала недоумение: он представил меня в ней именно провидцем. Ну, вот отрывок, судите сами.

«Думаю, что тогда, четверть века назад (“Веймарская Россия” была опубликована в 1993 году), изложенные в статье предсказания Янова... могли показаться многим читателям странными и даже фантастическими ... “Ну, совсем ты, братец, оторвался от отечественных реалий”, – подумал бы такой читатель. К моменту выхода статьи... ничто не указывало, что Россия свернёт с демократического пути... Историк Янов твёрдо заявил: “Обязательно свернёт. Не может не свернуть». Пошел против течения. Чем не провидец? И, словно неуверенный, что читатель сделает именно такой вывод, подсказывает ему Андрей про «пророческую статью Янова».

Хуже, однако, что, как выясняется в финале, понадобилась ему моя «пророческая» статья лишь как трамплин для собственного прогноза, который он и делает категорически, без каких бы то ни было аргументов: «Так, а что же дальше? Можно ли избежать катастрофы, сродни той, что пережила в ХХ веке Германия, взятой Яновым в качестве исторического примера? На мой взгляд, уже нет».

Увы, домашнюю работу Андрей не сделал. Мою книгу “Почему в России не будет фашизма. История одного отречения” (2012) не посмотрел. А я, между прочим, честно признал в ней свою ошибку. Да, все аналогии с Германией 1920-х, приведённые в моём эссе, а потом и в книге “После Ельцина. Веймарская Россия» (1995), были совершенно точны. И резкий поворот России к авторитаризму предсказан был правильно. И предсказан в момент, когда никто этого не ожидал. Действительно пошел против течения. Всё так. Но... политический потенциал русского национализма, в отличие от германского, я переоценил: на Гитлера он не тянул. И не тянет. Всё, чего он способен добиться, был – Путин. На полпути к Дугину. Спросите у Дугина, он, я уверен, подтвердит.

Подорвала ли эта ошибка мою репутацию как аналитика? Может ли после этого читатель поверить предсказанию последней моей книги “Спор о «вечном» самодержавии” (2017), где я снова пошёл против течения, обещая не одну лишь депутинизацию после Путина, но и, что несопоставимо труднее и важнее, КОНЕЦ ВСЕГО 450-ЛЕТНЕГО РУССКОГО САМОДЕРЖАВИЯ?

Что мне сказать в свое оправдание? Либеральную оттепель, Перестройку и гласность я-таки предсказал безоговорочно правильно, пусть чисто теоретически (в книге “The Origins of Autocracy” University of California Press. 1981), в самой гуще безвыходного, казалось, брежневизма, когда диссиденты поднимали бокалы «За наше БЕЗНАДЁЖНОЕ дело!». За что и возненавидел меня Солженицын (см. статью “Янов, Александр Львович” в Википедии). Так что счет, по крайней мере, вничью.

ДЕПУТИНИЗАЦИЯ?

Это предсказать сравнительно несложно. Просто не было за всю 450-летнюю историю самодержавной государственности НИ ОДНОГО случая, чтобы диктатор продлил диктатуру за пределы своего правления. Как тень, следовала за диктатурой оттепель. После Ивана Грозного была деиванизация, после Петра – депетринизация, после Павла – депавловизация, после Николая I –дениколаизация. И так вплоть до десталинизации при Хрущёве. И дебрежневизации при Горбачёве. Таких оттепелей было в истории русской самодержавной государственности ОДИННАДЦАТЬ. И каждая из них сопровождалась легендарными «Де», некоторые из которых я только что перечислил. Это называется исторический паттерн. Так устроена в России гибридная самодержавная государственность (я прошу читателя иметь в виду, что речь у нас именно и только о России в силу очень специфических условий её истории. В других странах ситуация после диктатуры могла складываться совсем иначе).

Почему она устроена в России именно так, как раз и объяснено в трилогии, в которую я и приглашаю читателей. Правильно моё объяснение или нет, другого никто не предложил. Впрочем, не уверен, заметил ли вообще кто-нибудь из коллег этот исторический паттерн. Несмотря на то, что работает он, как мы видели, на всем протяжении самодержавной государственности и при всех обстоятельствах – до Петра и после него, до большевиков и после них. Всё в России меняется, а он неизменен.

Возможно, именно в распознавании таких паттернов и состоит одно из важных преимуществ холистического подхода к истории. Как бы то ни было, опираясь на этот паттерн, предсказать депутинизацию после Путина становится задачкой для школьника выпускного класса.

НО ЧТО ПО ПОВОДУ КОНЦА САМОДЕРЖАВИЯ?

С этим куда сложнее. И это долгая история. Никаких паттернов в помощь нам здесь нет, и в принципе не может быть. Хотя бы потому, что ничего подобного русскому самодержавию, т.е. принципиально двойственному, холопско-европейскому, как определил я его в трилогии, ГИБРИДУ, одинаково способному и на свирепые диктатуры, и на регулярно сменяющие их либеральные оттепели, такой, иначе говоря, дефектной, «испорченной», если хотите, Европы нигде в мире больше не было. Тем более ГИБРИДА, дотянувшего до XXI века. Но и здесь может помочь холистический подход к истории.

Начнем с того, что лишь ТРИ из одиннадцати оттепелей оказались способны перерасти в радикальные прорывы, реально изменявшие курс страны. И именно эти три предназначены были, как выяснилось, своротить самые, казалось. «вечные», самые монументальные препятствия на пути России в Европу (я намеренно оставляю пока что в стороне вопрос, почему – в Европу, хотя в трилогии, как увидит читатель, он центральный, и первый её том называется «Европейское столетие России». Скажу лишь, что, согласно моей концепции русской истории, пробивалась Россия именно в Европу потому, что ВОЗВРАЩАЛАСЬ ДОМОЙ).

Но каждый из этих трёх прорывов справился со своим, если можно так выразиться, историческим заданием лишь НАПОЛОВИНУ, и страна не прощала реформаторам непомерную цену, которую ей пришлось платить за их прорывы. И надолго отбрасывали они её назад. И хотя главный их результат оставался незыблем, но следующего шага, второй, недоделанной, половины задания приходилось, как увидим мы в трилогии, ждать десятилетиями.

Лучше всего это видно на примере Петра. Да, своего легендарного «окна в Европу» он добился. И никуда оно не делось. Но раздавить русский национализм навсегда, как он попытался, сделать свою победу НЕОБРАТИМОЙ он не смог. Ещё дважды после него становился национализм государственной идеологией России – при Николае I (уваровская триада) и при Сталине («социализм в одной, отдельно взятой стране»). И никого, кроме Петра, не звал его народ Антихристом.

Конечно, национализм менял свои формы, подобно хамелеону, до неузнаваемости. Уваровская триада нисколько не была похожа на православный фундаментализм XVII века, уничтоженный Петром, и социалистический национализм Сталина никак не походил на триаду. Но суть его оставалась прежней: Россия не Европа!

Никто не отнимет у Петра его бессмертной заслуги: без него Россия превратилась бы в нечто подобное Османской империи, бесславно загнивавшей на задворках Европы. Ну, какое, посудите, могло быть будущее у страны, считавшей себя, – по словам В.О. Ключевского, – единственно православной в мире, свое понимание божества исключительно правильным, представлявшей творца вселенной своим русским богом, никому более не принадлежавшим и неведомым? Уничтожив фундаменталистскую Московию, Петр буквально за волосы выволок Россию из исторического тупика. Но цена, которую страна заплатила за выход из тупика, была жесточайшей. Полицейское государство, террор, разорение, Россия, брошенная «на краю конечной гибели», и это из уст вернейших птенцов гнезда Петрова. Долгосрочная цена оказалась ещё дороже. Крепостничество превратилось для крестьян в рабство, страна была разодрана пополам. Её рабовладельческая элита шагнула в Европу, оставив подавляющую часть населения прозябать в средневековье. Две России, в одной из которых, по выражению М.М. Сперанского, «открывались академии, а в другой народ числил чтение грамоты между смертными грехами». Право, не знаешь, кого в этом больше винить – тех, кто завел страну в тупик, или того, кто спасал её для будущего – пусть такой кошмарной ценой?

При всем том прорыв в Европу был совершен и, как заметил один из самых замечательных эмигрантских мыслителей Владимир Вейдле, «дело Петра переросло его замыслы, переделанная им Россия зажила жизнью гораздо более богатой и сложной, чем та, которую он так свирепо ей навязывал. Он воспитывал мастеровых, а воспитал Державина и Пушкина». Прав, без сомнения, был и сам Пушкин, что «новое поколение, воспитанное под влиянием европейским, час от часу привыкало к выгодам просвещения». Однако, очень скоро выяснилась и правота Герцена, утверждавшего, что «в XIX столетии самодержавие и цивилизация не могли больше идти рядом». Другими словами, выяснилось, что ждут страну на пути в Европу новые, не менее монументальные глыбы, нежели та, что была столь страшной ценой сворочена в XVIII веке Петром. И понадобятся новые прорывы, цена которых может оказаться не менее страшной.

ТРАГЕДИЯ ВТОРОГО ПРОРЫВА

Его пришлось дожидаться до третьей четверти XIX века. И невозможно писать о нём без боли. С одной стороны, это было замечательное время оттепели, гласности и освобождения крестьян от векового рабства. С другой, овеяно оно трагедией: страна потеряла неповторимый шанс «присоединиться к человечеству», говоря словами Чаадаева. Опять, как при Петре, лишь наполовину выполнил своё историческое задание новый прорыв в Европу, обрекая Россию на ещё одну катастрофу, воздвигнувшую новое монументальное препятствие на её пути в Европу. Я имею в виду, конечно, коммунизм. Но пойдем по порядку.

Робкая оттепель, наступившая после скоропостижной смерти Николая I, превращалась помаленьку в неостановимую, казалось, весну преобразований. «Кто не жил в 1856 году, тот не знает, что такое жизнь, – вспоминал отнюдь не сентиментальный Лев Толстой, – все писали, читали, говорили, и все россияне находились в неотложном восторге». И в первую очередь, молодёжь. Вот как чувствовала это совсем ещё молоденькая Софья Ковалевская, знаменитый в будущем математик: «Такое счастливое время! Мы все так глубоко убеждены, что современный строй не может далее существовать, что мы уже видели рассвет новых времен – времен свободы и всеобщего просвещения. И мысль об этом была нам так приятна, что невозможно выразить словами». Не дай бог было новому царю обмануть такие ожидания!

Откуда-то, словно из-под земли, хлынул поток новых идей, новых людей, неожиданных свежих голосов. Похороненная заживо при Николае I интеллигенция вдруг воскресла. Даже такой динозавр старого режима, как М.П. Погодин, поддавшись общему воодушевлению, писал нечто для него невероятное: «Назначение [Крымской войны] в европейской истории – возбудить Россию, державшую свои таланты под спудом, к принятию деятельного участия в общем ходе потомства Иафетова на пути к совершенствованию гражданскому и человеческому». Прислушайтесь, ведь говорил теперь Погодин, пусть выспренним «нововизантийским» слогом, то же самое, за что двадцать лет назад Чаадаева объявили сумасшедшим.

Константин Кавелин очень точно описал, как именно представляла себе реформирование России публика: «Конституция – вот что составляет сейчас предмет тайных и явных мечтаний и горячих надежд. Это теперь самая ходячая и любимая мысль высшего сословия». И в унисон с умеренным консерватором Кавелиным убеждал нового царя лидер тогдашних либералов предводитель Тверского дворянства Алексей Унковский: «Крестьянская реформа останется пустым звуком, мёртвою бумагою, если освобождение крестьянства не будет сопровождаться КОРЕННЫМИ ПРЕОБРАЗОВАНИЯМИ ВСЕГО РУССКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО СТРОЯ (выделено мною – А.Я.). Если правительство не внемлет такому общему желанию, то должно будет ожидать весьма печальных последствий». Да, покончив с крестьянским рабством, Россия своротила на своем пути в Европу очередную монументальную глыбу. Но общество буквально вопило, что в XIX веке это ПОЛДЕЛА. И требовало оно всего лишь конституционной монархии. Как в Европе. И помимо всего прочего нужно было быть глухим, чтобы не понять, о каких последствиях писал Унковский. Общество, особенно молодёжь, не простит царю обманутого ОБЩЕГО ЖЕЛАНИЯ. А радикализация молодёжи чревата была чем угодно, вплоть до уличной стрельбы и революции.

С другой стороны, разве и впрямь не был тогда напоён воздух страны ожиданием чуда? И разве не выглядело бы таким чудом, пригласи молодой царь для совета и согласия «всенародных человек», как называлось это на Руси в старину, и подпиши он на заре своего царствования хоть то самое представление, которое подписал в его конце, роковым утром 1881 года? Подписал, и по свидетельству Дмитрия Милютина, присутствовавшего на церемонии, сказал своим сыновьям: «Я дал согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы на пути к конституции».

Трудно даже представить себе, что было бы с Россией, скажи это Александр II на четверть века раньше – в ситуации эйфории, а не страха и паники, когда подписал-таки конституционный акт после революции Пятого года его злополучный внук. Во всяком случае, Россия сохранила бы монархию, способную на такой гражданский подвиг. И избежала бы уличного террора и цареубийства. А значит, и большевиков. И Сталина.

Но не совершилось чудо. Ни в 1856, когда царь-освободитель не решился пойти против своего славянофильствующего двора, для которого конституция была анафемой, ни тем более в 1881, потому что тюфяк-наследник, будущий Александр III, оказался отчаянным националистом: «Конституция? Они хотят, чтобы император всероссийский присягал каким-то скотам!». Хорошо же думал о своём народе помазанник Божий (впрочем, вот отзыв о нём ближайшего его сотрудника Сергея Витте: «Ниже среднего ума, ниже средних способностей, ниже среднего образования»).

Поистине трагической оказалась для европейской «второй» России недоделанность Великой реформы. Рванувшись на волне огромных общественных ожиданий в Европу, она зависла на полдороге. Не вписывалась страна в Европу – со своим архаическим «сакральным» самодержавием, с общинным рабством крестьянства и неудержимо радикализирующейся молодёжью, готовой возглавить новую пугачёвщину. Для «второй» петровской России это предвещало гибель. И, конечно же, смело её проснувшееся «мужицкое царство» вместе с её великой европейской культурой. Такова печальная история второго прорыва.

ТРЕТИЙ ПРОРЫВ

Его тоже пришлось дожидаться долго, три четверти века. Зато для нас это уже не история, это реальность. Препятствия на пути в Европу оказались не менее, а в некотором смысле и более монументальны, чем во времена Петра и Великой реформы. Коммунизм как государственная идеология нисколько не уступал по своей вездесущности православному фундаментализму Московии XVII века. Империя, разросшаяся на полЕвропы, была больше и сильнее, чем при Александре II. Госплановская экономика, запрещавшая частную собственность, вообще не имела в истории России аналогов. Это требовало прорыва, неслыханного в Европе.

Если вспомнить, однако, что за недоделанность петровского прорыва в Европу страна заплатила, как мы видели, крестьянским рабством и расколом на «две России», а за недоведенный до ума прорыв Великой реформы – и вовсе гибелью европейской петровской России, то, право же, цена, заплаченная за уничтожение коммунизма, империи и госплановской экономики – пусть и грандиозная сумятица девяностых, и Путин – представляется, извините, мизерной. И если современникам кажется она громадной, это просто потому, что они не помнят, что пережили предшествующие поколения. Кто-то же должен об этом напомнить.

Так или иначе, от ВСЕХ монументальных препятствий на пути России в Европу остались сегодня клочья, труха. Третий прорыв, связанный с именами Горбачёва и Ельцина, уничтожил ПОСЛЕДНИЕ из них. Мало того, оставил он нам ещё и бесценный опыт избавления от коварной идеологемы «особого пути России», последней модификации русского национализма, с которой, если верить опросам, согласны сегодня 75% (!) опрошенных. Не будь у нас опыта третьего прорыва, такая всеобщая вера в обречённость России на одиночество в мире могла бы выглядеть ещё одним монументальным препятствием на её пути в «великую европейскую семью», по выражению Чаадаева.

Но опыт есть. И выяснил он нечто удивительное: всемогущество телевизора. Развёрнутая в 1980-е на 180 градусов телевизионная и вообще пропаганда совершила чудо. Проводись в советские времена опросы по поводу «особого пути России», они, без сомнения, обнаружили бы не 75, а 99% смирения перед ее роковым одиночеством. Более того, гордости этим одиночеством. «Мы русские, какой восторг!», как сказал один из ее знаменитых полководцев.

И что же? На протяжении нескольких лет (с 1987 по 1991) осталось от всего этого восторга лишь воспоминание. По данным ВЦИОМа (тогдашнего Левада-центра), в начале 1992 согласились с выбором «русские такие же, как все» 87% (!) опрошенных. Никакого, то есть, особого пути. Буквально в мгновение ока (в масштабах истории) советский, до мозга костей, казалось, советский народ стал антисоветским. Лишь 13% продолжали настаивать на особом пути России. Вот вам цена «путинскому большинству».

Да, в девяностые всё изменилось. Но ничего подобного девяностым после Путина НЕ БУДЕТ. Частная собственность легитимизирована. Империя, в возрождение которой ещё в 1996 верил тогдашний кандидат в Президенты Зюганов, невозобновима, как доказано катастрофической неудачей Путина. Попытка «Русского мира» оказалась провальной. Откуда взяться повторению девяностых? Нет, конечно, останется после Путина кое-что недоброе. Например, аура верховной власти, над истреблением которой довольно успешно, впрочем, работает на наших глазах сам Путин (рейтинг доверия первому лицу упал в 2018 году до 33%). Или воспоминания о некогда великой, но давно почившей в бозе империи, жестоко скомпрометированные путинскими авантюрами в Украине, в Сирии и в Венесуэле. Но это, согласитесь, всё-таки «мелочи» по сравнению с монументальными глыбами, свороченными, как мы видели, в трёх предыдущих прорывах.

Таков мой ответ Андрею Мальгину. Таков, казалось бы, и логический конец Приглашения в трилогию, призванного дать читателю лишь общий её смысл. Неоткуда больше ждать «Веймарской России». Напротив, живем мы во времена АГОНИИ вековой самодержавной государственности. 12-я оттепель, после Путина, если ничто не помешает ей перерасти в финальный прорыв, имеет все шансы стать ОКОНЧАТЕЛЬНОЙ.

Тут и поставил бы я точку, когда б вызов не пришел с неожиданной стороны. От единомышленников. Когда б ни бушевало на дворе то, что назвал я в трилогии ЛИБЕРАЛЬНОЙ ДЕПРЕССИЕЙ, которая неизменно, как знают или должны знать историки (ещё один устойчивый паттерн), охватывает образованную публику во времена затянувшихся диктатур. Слишком многие почему-то уверены, что путинизм отныне навсегда. Они убеждены, что ловушка захлопнулась: «с Россией кончено», говоря словами Максимилиана Волошина, сказанными, правда, почти столетие назад. Да, говорят они, может быть, и работал когда-то исторический паттерн, на который я ссылался, но и гроша в базарный день не стоит он больше в России, навсегда искалеченной Путиным. На первый взгляд, возражение несерьёзное. Ну, подумайте, Иван Грозный со своей опричниной не искалечил Россию, Сталин со своим Гулагом не искалечил, а Путин искалечил? Очевидный ведь вроде бы вздор.

Я мог бы спокойно игнорировать его в своем Приглашении в трилогию, когда б, повторяю, не стояли за ним феномен либеральной депрессии и связанное с ним массовое стремление одарённой молодёжи «валить» из безнадёжной, как она уверена, страны. Всегда, мол, такой была и всегда такой будет. Но ведь это неправда. (даже волнующее, я надеюсь, описание России времен Великой реформы, приведенное здесь для примера, или, если уж на то пошло, «Московские Афины» 1880-х свидетельствуют, что неправда. И потому не могу я закончить свое Приглашение, не разобравшись, почему раз за разом распространяется в России эта депрессия, подобно лесному пожару. Выходит, требует моё Приглашение постскриптума.

PS. Сталкивался я с либеральной депрессией не раз на протяжении столетий в самых разных формах. И описывал её. Вот как звучала она в устах отчаявшегося диссидента XVII века Юрия Крижанича, беспощадно обличавшего состояние, до которого дошли его современники в результате диктатуры Ивана Грозного: «Русские всеми народами считаются ленивыми, склонными к краже и убийству, бестактными в беседе, нечистоплотными в жизни». Совсем иначе обосновывали безнадёжность России современники «моровых лет» Николая I в XIX веке. “Есть ли будущее у страны, –спрашивали они,– министр народного просвещения которой (Ширинский-Шихматов) публично объясняет, что «польза философии не доказана, а вред от неё возможен»? И решает, что «впредь все науки будут основаны не на умствованиях, а на религиозных истинах в связи с богословием»? Говорить ли об СССР с его марксистским «богословием»?

Да, не раз писал я об этой склонности интеллигентных людей ощущать в гуще каждой кошмарной диктатуры, что с «Россией кончено», о том, как даже в XVI – XVII веках «валила» из страны одарённая молодёжь. Но писал в первом издании трилогии мало, слабо, не фокусировался на этом. Между тем, кто, как не историки, обязаны в гуще очередной диктатуры напомнить публике, что, грубо говоря, как бы ни было плохо, ещё не вечер? Что после «николаевской чумы», по выражению И.С. Тургенева, придет Великая реформа? И великая культура? И после брежневской пустыни – будут еще московские Афины 80-х? Да, сменят их новые диктатуры. Что ж, не мы выбрали себе такое отечество – оно выбрало нас. Но никогда не исчезает в нём свет в конце туннеля.

И вот мы дожили: кончается, похоже, этот мрачный туннель. И неутомимо хоронит его на наших глазах сам его строитель Путин.

Я много думал о пронзительном завещании Василия Осиповича Ключевского: «Нашу русскую историческую литературу нельзя обвинить в недостатке трудолюбия, она много работала, но я не возведу на неё напраслины, если скажу, что она сама не знает, что делать с обработанным ею материалом». Как истолковать столь немыслимую дерзость в устах обычно осторожного старейшины этой самой исторической литературы? И это о современной ему, блестящей, одной из лучших, если не лучшей в мире историографии! (Хуже, несопоставимо хуже обстоит дело с ней после революции 1917 года, когда разбежалась она «по грядкам» и смирилась с последним унижением профессии, гласящим, что «история учит только тому, что ничему не учит»).

Мне кажется, Ключевский имел в виду, что история – не искусство для искусства, что она либо принимает активное участие в реальной жизни, присваивая себе роль путеводителя в её запутанных закоулках, либо превращается в некий компендиум различных сведений о прошлом, пригодный разве что для тренировки памяти студентов. Наш случай – частный. Есть миф, постоянно возрождающийся с каждой новой либеральной депрессией и утверждающий, что Россия – страна без будущего. Миф этот обескровливает страну, заставляя лучшие её интеллектуальные кадры покидать её и безнадёжно деморализует оставшихся. Речь, разумеется, не о временах тотального террора, как сталинские, когда выбора не было. Но таких за пять столетий было четыре, если считать Московию XVII века и кратковременный террор Павла I. В большинстве случаев выбор – между отчаянием и верой – был.

Какова должна быть в такие времена роль историка? Забиться в свою нишу (или, если хотите, «грядку») и пусть жизнь идёт себе, как идёт? Или пробуждать в людях надежду, готовить их к неизбежному (только он может ДОКАЗАТЬ, что оно неизбежно) возрождению страны, спасать их от отчаяния? Спасать для будущего.

Обещаю, что во втором издании трилогии я постараюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы в умах – и в сердцах – читателей не осталось в этом сомнений.