Все записи
13:04  /  9.06.19

236просмотров

Александр Янов:Русская идея. От Николая I до Путина. Книга вторая (1917-1990) Глава 10 РУССКИЙ НАЦИОНАЛИЗМ НА ЗАПАДЕ

+T -
Поделиться:

О «Вече», о его судьбе и драме читатель знает теперь, кажется, все. Даже с проекцией загадки его раскола на будущее познакомил я читателя, рискуя рассердить редактора хронологическим скачком. Но покуда я все это писал, как громом поразило меня: ведь дошли мы до черты, за которой, буквально по Пастернаку, кончается для меня искусство и начинается судьба. Отныне я уже не только историк и даже не только свидетель событий, я их участник. Со многими действующими лицами этой истории я был знаком, с иными - близко. Вот хоть два примера.

А. Иванов (Скуратов), один из основателей того же «Вече», для меня Толя Иванов, с которым мы много вечеров провели на моем диване в непримиримых спорах, перемежавшихся лишь окриками жены «Не обижай Толю! » и ее попытками посытнее его накормить (отчисленный с третьего курса истфака МГУ с волчьим билетом, он работал сторожем). Или В. В. Кожинов, будущий видный молодогвардеец и певец черносотенства, для меня был филфаковец Вадим с гитарой. В ту пору соблазнял он вовсе не националистов, а студенток, томительно напевая «Гори, гори моя звезда! »

Толю я устроил (несмотря на полное отсутствие официального статуса) в уже упоминавшуюся дискуссию о славянофильстве 1969 года в журнале «Вопросы литературы», затянувшуюся на семь месяцев (в ней приняли участие все лучшие специалисты по русскому национализму XIX века). Вадим сам в нее устроился, и, конечно же, оба стали главными моими оппонентами.

Когда-нибудь, если позволят силы, я еще расскажу и об этой дискуссии. Сейчас скажу лишь, что эти непримиримые московские дружески-враждебные споры 1960-х сменились для меня в русскоязычной среде 1970-х, когда я волею судеб (и КГБ) оказался в Америке, сплошной сварой. Здесь не было ни старых друзей, ни солидных профессионалов - одно непуганое царство националистов, еще, представьте себе, из белогвардейцев. И был я в этом царстве один против всех (со временем, впрочем, нашлись единомышленники: Андрей Синявский в Париже и Сергей Довлатов в Нью-Йорке).

Белогвардейцы без конца повторяли солженицынскую формулу «СССР не Россия». Откуда, спрашивается, взяться там русскому национализму? Какая может там быть интеллигенция? Одна, извините за выражение, «образованщина». Не лучше, однако, обстояло дело и в университетской среде, где вообще мало кто слышал о русском национализме. Так или иначе, моя The Russian New Right встречена была в университете с недоумением, а в русскоязычной среде - с негодованием. Да и не до «русской новой правой» было тогда американцам.

ЗАПАД ПЕРЕД ВЫБОРОМ

Едва ли многие помнят в России, что конец 1970-х был самым, пожалуй, драматическим после кубинского кризиса моментом в современной истории. Эра «разрядки напряженности» захлопнулась советским вторжением в Афганистан, и мир терялся в догадках, что за ней последует. Новая холодная война? Или, не дай бог, Третья мировая? Юджин Ростоу, бывший советник президента Кеннеди, с которым я встретился сразу же по приезде (он даже любезно предложил мне прочитать лекцию в его классе в Техасском университете), точно сформулировал настроение тех лет: «Мы живем не в послевоенном, а в предвоенном мире». Лучший из тогдашних политических комментаторов Джеймс Феллоус объяснял: «Различие между либералами и консерваторами - в исторической призме, сквозь которую они смотрят. Когда либералы смотрят на 1980-е, они видят 1914 год, консерваторы видят 1938-й».

Но войну впереди видели все. Советское вторжение в Афганистан трактовалось как первый шаг к захвату нефтяных полей Ближнего Востока. Свою лепту в эту повальную панику внес, конечно, и Солженицын. «Всякую минуту, что мы живем, - писал он, - где-то на земле одна-две-три страны внове перемалываются зубами тоталитаризма. Этот процесс не прекращается никогда, уже сорок лет. Коммунисты везде уже на подходе - и в Западной Европе, и в Америке. И все сегодняшние дальние зрители скоро все увидят не по телевизору - но уже в проглоченном состоянии». Я как-то подсчитал, что если принять грубо число минут в сорока годах за 20 миллионов, а число стран в тогдашнем мире за 150, то окажется, если прав Солженицын, что каждая из них была уже «внове перемолота» коммунистическими зубами 133 тысячи 333 раза. Удивительная, согласитесь, в устах профессионального математика арифметическая абракадабра. Русскоязычная пресса, тем не менее, хором поддакивала. Сам воздух тех лет между тем насыщен был, казалось, апокалиптическими предчувствиями.

МОЯ ПОЗИЦИЯ

Ничего чрезвычайного не происходит. Оснований для паники нет, - говорил я Ростоу и другим, до кого мог добраться, писал в Washington Post и в New York Times. Зарвалось кремлевское старичье, дайте им по зубам. В Афганистане они загнали себя в ловушку. Готов держать пари, что и шагу дальше сделать не посмеют, увязнут. И выйти с честью тоже не смогут. Аргументировал я так.

Ключевым понятием в русском политическом процессе всегда был РЕЖИМ, не идеология. То, что было немыслимо при режиме Ивана III, оказалось в порядке дня при деспотическом режиме его внука Ивана IV. И, наоборот, то, что мог себе позволить деспотический режим Николая I, стало невозможно при режиме его сына Александра II. То же самое сейчас. Тоталитарный владыка Сталин, действительно, мог попытаться осуществить все, чего вы сегодня страшитесь, особенно в последние годы жизни, когда утратил ощущение реальности. Все мог, включая танковый прорыв к Ла-Маншу и марш на Ближний Восток. Но выморочный, посттоталитарный режим кремлевских старцев, руководимых лишь инстинктом самосохранения, на такие подвиги не способен.

Момент истины наступит лет через десять, когда главные старцы уйдут в небытие и встанет вопрос: какой режим сменит эту вымирающую когорту? Прорваться к власти тогда могут и русские националисты, для кого, как говорил Ницше, «мир лишь перерыв в войне». Да-да, и близкий мне Толя Иванов и тем более Вадим Кожинов были такие: будущее России без смертельного врага, угрожающего самому ее существованию, представить себе не могли. Для «просвещенных националистов» то был Китай, для непросвещенных - Запад. У последних, однако, было несопоставимо больше шансов прорваться к власти, чем у их диссидентских конкурентов.

И ничто не помешает им в этом случае дать волю воинственным маршалам, какому-нибудь Огаркову или Ахрамееву (которых кремлевские старцы отвлекают сейчас от настоящей войны мелкотравчатой авантюрой в Афганистане), приступить к делу, что те спят и видят. Например, к тому же сталинскому танковому прорыву к Ла-Маншу. Вот тогда и наступит для Запада час X. И 1914 уместно тогда будет вспомнить, и 1938.

Есть ли альтернатива такому развитию событий? Есть, говорил я. А именно приход на смену посттоталитарным старцам режима либерализации. Так тоже в русской истории бывало. Не раз. На смену деспотическому режиму Павла I пришел либеральный режим Александра I, на смену николаевскому деспотизму - либеральный режим Александра II, на смену «сакральному» самодержавию Николая II - февраль 1917. Об этом, собственно, и была первая моя книжка в Америке Detente After Brezhnev («Разрядка напряженности после Брежнева»). Смысл ее был в том, что, поддержав такую смену режима вовремя, можно изменить судьбу мира. Ирония в том, что, как показала история, я был прав: на смену посттоталитарному режиму в СССР, действительно, пришел режим либерализации, гласности. И испарились вдруг все страхи.

Но слабость всех моих аргументов, выглядевших, казалось, вполне убедительно в моей самиздатской рукописи «История русской политической оппозиции» (из-за которой я, собственно, и оказался в Америке), заключалась в том, что все они были историческими и теоретическими. А говорить-то приходилось с жесткими прагматиками, искренне презиравшими теории и понятия не имевшими ни об истории России, ни тем более о русском национализме. Или с их советниками-советологами, единственная теория которых состояла в том, что либерализация и тоталитаризм - понятия несовместные, как гений и злодейство. Представления о «посттоталитарном режиме» в их обиходе не существовало. Ни в нацистской Германии, ни в фашистской Италии (привычных моделях для суждения о тоталитарном СССР) никакой либерализации не произошло: тоталитаризм в принципе неспособен меняться, либерализация, стало быть, немыслима. Так откуда же ей взяться в Москве? Удивляться ли, что мои аргументы отлетали от них как от стенки горох?

Откликнулась лишь русскоязычная пресса. Но с какой яростью откликнулась! Иначе, чем о «засланном казачке» обо мне и не писали. Борис Парамонов опубликовал уничтожающую статью «Парадоксы и комплексы Александра Янова» в главном эмигрантском журнале «Континент». Аргументов моих слушать никто не желал. Тем более что отвечать я мог лишь в малотиражном парижском «Синтаксисе» и израильском «22». Оркестровал (и, подозреваю, оплачивал) травлю сам Александр Исаевич. Одного образца, пожалуй, достаточно: «Вот Янов. Был он коммунистическим журналистом, 17 лет подряд никому не известный. А тут с профессорской кафедры напечатал уже две книги с разбором СССР и самым враждебным отношением ко всему русскому. В “Вашингтон Пост” на целую полосу статья, что Брежнев - миролюбец. Смысл его книг: держитесь за Брежнева всеми силами, поддерживайте коммунистический режим». Это Солженицын. Такая вот, извините за выражение, «критика».

НЕ ПОСПЕВАЯ ЗА ЖИЗНЬЮ

Так продолжалось долгих пятнадцать лет. В целом впечатление о них осталось двойственное. Лягушки в русскоязычном болоте, конечно, продолжали квакать. Но в свободном, т. е. в университетском, мире движение мысли началось. Страшно медленное, на первых порах беспомощное (мы сейчас увидим, до какой степени), но началось. Дай ему жизнь несколько лишних лет, оно, быть может, и дозрело бы до кондиций. Но жизнь не дала. Оттого и встретила Америка смену режима в СССР совершенно к ней неготовой. Прав оказался Черчилль, что Соединенные Штаты всегда принимают правильные решения, но... лишь перепробовав сначала все неправильные. Порою, как испытала на своем опыте Россия, правильные решения приходят слишком поздно, когда ничего уже не исправишь.

Вот как это начиналось. В мае 1981 года собрались, наконец, советологи в Вашингтоне на первую конференцию, посвященную русскому национализму. То, что я на ней услышал, навсегда останется самым странным событием в моей американской жизни. Первым выступил самый радикальный ревизионист советологии Джерри Хофф (Haugh) со сногсшибательным тезисом «Все русские - националисты».

- Значит ли это, - спросил я - что Андрей Сахаров такой же националист, как, скажем, Леонид Брежнев? Или как Александр Солженицын?

- Да, но он хороший националист.

- Что за детский сад, право, «хороший», «плохой»? Объясните лучше бунт русских националистов против режима в 1960-е, и не только в самиздате, но и в подцензурной печати? Почему не признали они брежневский режим своим? И почему режим не признал их своими, натравив на них не только официальную прессу, но и КГБ, упрятав одних в лагеря и заставив замолчать других?

Не было у Хоффа на эти вопросы ответа. Но самое интересное было дальше. Ричард Пайпс (Pipes), историк, откровенно презиравший Хоффа, на конференцию опоздал и его выступления не слышал. И моих вопросов, на которые Хофф не мог ответить, не слышал, конечно, тоже. Каково же было изумление аудитории, когда он слово в слово повторил тезис своего антагониста? И как должен был удивиться Пайпс, что зал, слушая его, хохотал. Рассказываю эту историю, чтобы дать читателю представление о том, как жалко и беспомощно это начиналось.

СВИДЕТЕЛЬ ЗАЩИТЫ?

Жизнь, однако, не давала расслабиться. Появились такие документы, как «Слово нации» или сборник «Из-под глыб» (о которых в следующих главах). Стало очевидно, что пошлостями вроде «все русские - националисты» от проблемы не отделаешься. Может быть, какую-то роль сыграла и четвертая моя книга - The Drama of the Soviet 1960-s (понятно и без перевода). Так или иначе, за дело взялся постоянный мой оппонент в Америке Джон Дэнлоп (Dunlop). В 1984 году вышла его книга Faces of Russian Nationalism (тоже понятно), призванная раз и навсегда защитить от меня русский национализм.

Дэнлоп разделил своих подопечных на две группы, своего рода «меньшевиков» и «большевиков». Первые были дороги его сердцу, и он придумал для них духоподъемное название «православные возрожденцы», вторых назвал без затей «национал-большевиками» (НБ). И нисколько не скрывал, что НБ «по сути, фашистский феномен, радикально правое движение в государстве, номинально руководимом радикально левой идеологией». Зато возрожденцы, связанные с РПЦ, надежда России - и мира (автор сопроводил свое сочинение подробной инструкцией правительству США о том, как в грядущей борьбе за власть поддержать РПЦ и националистов).

Логично, казалось бы, предположить, что у возрожденцев нет ничего общего с фашиствующими НБ. Тем более что от последних не ожидал он в случае их прихода к власти ничего, кроме всяческих ужасов, вроде того, говоря его словами, что «французский советолог Ален Безансон назвал панрусской военно-полицейской империей, или военной диктатурой, руководимой хунтой». Вопреки ожиданиям, однако, Дэнлоп подчеркивал, что между возрожденцами и НБ «китайской стены нет» и они «признают общность (community) своих интересов, как явствует из одобрения Солженицыным молодогвардейца Чалмаева и вообще национал-большевистской ориентации его журнала.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев День! Это-то как понимать? НБ ратуют за военную хунту, а Солженицын их одобряет? Напиши я что-либо подобное, Дэнлоп первым съел бы меня с пуговицами. Но нет. Недооценили мы автора. Это хитрый ход. Вот что имел он, оказывается в виду: «когда НБ придут к власти, они будут уязвимы для доводов более утонченных возрожденцев, с которыми у них много идейных и эмоциональных связей. Возможный сценарий поэтому: за кратким царствованием НБ последует правление возрожденцев».

Ну да, мы же помним, большевики поцарствовали, а потом вдруг размякли и, уступив доводам «более утонченных» меньшевиков, «с которыми у них было много идейных и эмоциональных связей», добровольно отдали им власть. Не так ли? Или именно их, ближайших идейных родственников, они первыми и вырезали? Так же, как якобинцы вырезали жирондистов, сталинисты - большевиков, крайние хомейнисты - умеренных. Ведь это элементарный закон всех революций: экстремисты начинают - и выигрывают. И с такой амуницией надеялся Дэнлоп опровергнуть мои аргументы и убедить американское правительство?

Все так. Свидетель защиты, сам того не заметив, превратился в свидетеля обвинения. Но, посмотрите, какой путь прошла свободная мысль за какие-нибудь три года после майской конференции 1981-го. Разве не впечатляет описание ужасов диктатуры, к которой привела бы победа националистов? Впервые не какой-то диссидентский историк из России, но американский ученый, прошедший прагматическую западную школу, представил публике в соответствии со всеми канонами политической науки самый страшный сценарий будущего в XX веке. И оказался это тот самый сценарий, о котором и слышать не хотели ни консерваторы, ни либералы лишь три года назад.

Нет, что ни говорите, но свободная мысль в свободной стране способна творить чудеса. Только очень, увы, медленно. Порою слишком медленно.

Фото:1. Парад на Красной площади

2. Jerry F. Haugh

3. Richard Pipes