Все записи
14:19  /  2.08.19

584просмотра

Александр Янов: Русская идея. От Николая I до Путина. Книга третья (1990-2000) Глава 2 (часть 1) ДРАМА СТАНИСЛАВА ШАТАЛИНА

+T -
Поделиться:

Что не задалась русская революция 1991 года, стало очевидно еще до того, как она началась. Даже лучшие начинания предреволюционной поры, Перестройки, когда страна вдруг опять задышала свободно после десятилетий советского удушья, даже самые добрые намерения обернулись, в конечном счете, во вред будущей революции. С самого майского Съезда 1989-го все пошло наперекосяк. И поскольку, если верить опыту истории России, суждена ей еще одна освободительная революция, подобная той, четвертьвековой давности, полезно, я думаю, иметь в виду эти старые ошибки.

Во избежание разночтений, однако, нужны, наверное, четкие определения: что, собственно, имею я в виду под революцией, и чем отличается она от Перестройки. Цель ведь у них, в конце концов, была одна и та же: та, о которой мечтали еще два столетия назад Сперанский и Чаадаев: сделать Россию нормальной европейской страной, столь же европейской, как, скажем, постимперская Франция или послевоенная Германия. Ни в малейшей степени не означало это отнять у России ее национальную специфику, «перекодировать» ее, как пугают публику национал-патриоты. Германия, как была, так и осталась непохожей на Францию, хотя обе они европейские. И Россия, став европейской, не похожа будет, конечно, ни на ту, ни на другую. Единственная национальная традиция, которой она лишилась бы, это традиция ПРОИЗВОЛА ВЛАСТИ. Ее-то, эту традицию произвола, и отстаивают отчаянно национал-патриоты. Дорога она им почему-то. А мы все не догадываемся спросить их, почему...

Но если цель у Перестройки и у революции была одна, то в чем же, спросит читатель, разница. В том, что нельзя перепрыгнуть пропасть в два прыжка. Смысл Перестройки был в том, чтобы подготовить революционный «прыжок».

Означало это в первую очередь: дать людям вздохнуть свободно. Но также и демонтировать инфраструктуру «холодной войны», избавиться от внешнего, восточноевропейского пояса империи, разрушить однопартийную диктатуру, провести радикальную реформу экономики, открыв тем самым дорогу иностранным инвестициям, выйти, одним словом, из советского изоляционизма. Большего Перестройка дать не могла.

А чтобы стать нормальной европейской страной нужно было нечто большее.

Нужно было, в частности, окончательно «отвязаться» от империи и построить правовое государство, где центральную роль, которую в России вплоть до концаXX века играло первое лицо (будь то монарх, генсек или президент), исполняли бы институты. Я имею в виду независимый суд и парламент. Иначе говоря, нужно было РАЗДЕЛЕНИЕ ВЛАСТЕЙ (не имитация его, а принципиально новая структура власти, способная предотвратить как реставрацию старого режима, так и образование «олигархата», т.е. власти денег). Одним словом, нужна была Революция. В этом и состояло ее отличие от переходного периода, т.е. от Перестройки.

В том, что сделать Перестройке удалось многое, не может быть сомнения. Но главного она, в силу разных причин, не сделала. Я имею в виду провал радикальной реформы экономики, предложенной командой Станислава Шаталина, что поставило страну на грань катастрофы, привело к обнищанию значительной части населения и к общему разочарованию в демократическом переустройстве страны. Короче, привела Перестройка ко второму роковому тождеству, погубившему российскую революцию 1991 года (о первом см. ниже), к тому, что «распад империи = обнищанию».

И тождество это стало могущественным инструментом реваншистской оппозиции, перекорежив впоследствии весь ход революции. Вместо того чтобы строить правовое государство, революционной власти пришлось всю дорогу отбиваться от сил реванша. Большевики покончили с этими силами быстро и эффективно: посредством тотального «красного» террора. Но демократическая власть не могла позволить себе террор. Ей приходилось маневрировать, поступаться принципами, прибегать к помощи «больших денег». Короче, изменять самой себе.

Не создала также Перестройка предпосылок для перехода к европейской государственности к разделению властей. Напротив, она максимально его затруднила. И началось это торможение прямо на том же знаменитом майском Съезде 1989 года. Нет, в том, что был он одним из самых счастливых событий в русской истории XX века, уверен я и сегодня. На протяжении двух недель гигантская страна до самых до окраин жила излучением свободы и драмы, исходившими от этого Съезда. Даже самое тривиальное наблюдение подтверждает это: за две недели Съезда центральное телевидение не показало НИ ОДНОГО остросюжетного фильма. Никакое кино не могло соперничать с прениями на Съезде, затягивавшимися порой до 3 часов ночи. Подумайте, прения на публичном собрании, скучнейшее, казалось бы, из зрелищ, оказалось драматичнее всего, что могли придумать сценаристы и режиссеры. Ну, мыслимо ли было такое в СССР?

Оппозиция?

Начнем с того, что на Съезде почти тотчас обнаружилось МЕНЬШИНСТВО. Причем инакомыслящее меньшинство. Это само по себе было ошеломляющей новостью. Последний раз меньшинство на публичном собрании в СССР было в конце 1920-х, семь десятилетий назад! Многие ли о нем помнили? Правилом было нерушимое единство. И исключений из этого правила не было, исключение равнялось крамоле, страшно сказать, оппозиции. А тут на тебе: «Так вот, уважаемое агрессивно-послушное большинство... давайте все-таки не забывать о тех, кто нас послал на этот Съезд. Они послали нас для того, чтоб мы изменили решительным образом положение дел в стране».

Это из выступления Ю.Н. Афанасьева (ныне, увы, покойного, светлая ему память) после разочаровывающих выборов в Верховный Совет (ВС должен был представлять Съезд в перерывах между сессиями). А в заключение и того пуще: «Мы сформировали сталинско-брежневский Верховный Совет». Можно ли было такое стерпеть? Председательствующий, он же Генеральный секретарь ЦК КПСС, перебил. И услышал от депутата В. Ф. Толпежникова: «Я категорически протестую против вмешательства Михаила Сергеевича в выступления депутатов». Мол, Генеральным ты можешь быть у себя в партии, а в этом зале мы все равны, все уполномоченные представители народа. И зал аплодировал. Пришлось стерпеть.

Г. X. Попов тут же развил афанасьевскую тему: «Конечно, на выборах в Верховный Совет партийный аппарат одержал победу. И, в общем-то, победить в этом зале было нетрудно. Но кто, спрашивается, победит инфляцию в стране, кто победит пустые прилавки в магазинах, кто победит некомпетентность руководства?» И опять: «А мы, между прочим, пришли сюда именно для этого дела». Инакомыслящее меньшинство на глазах перерасталов демократическую оппозицию «аппарату». А. Д. Сахаров четко сформулировал ее главное требование: однопартийной диктатуре - нет! Речь, стало быть, шла не больше, не меньше, чем об отмене 6-й статьи брежневской Конституции (о руководящей роли партии). В классической терминологии: Карфаген должен быть разрушен.

«Вся власть Советам!»

На майском Съезде такое требование звучало фантазией. Но события развивались стремительно, прилавки магазинов пустели еще стремительней, инфляция набирала темп (анекдот того времени: «Не знаешь, как лучше измерять дензнаки – в километрах или в тоннах»?), демократическая оппозиция крепла, и, представьте себе, не прошло и года, как она своего добилась: на мартовском Третьем съезде 1990 года Карфаген таки был разрушен, 6 статья – отменена.

КПСС, конечно, продолжала существовать, и способность «аппарата» саботировать Перестройку была по-прежнему велика, в первую очередь потому, что сам инициатор Перестройки не только оставался в рядах развенчанного «аппарата» но и был его лидером, Генсеком. Но, конечно, об однопартийной диктатуре речи больше не было. Победа демократов? Бесспорно. Но какая-то двусмысленная, согласитесь, победа. Тем более что повели они за собой большинство под лозунгом АНТИДЕМОКРАТИЧЕСКИМ, под ленинским популистским лозунгом «Вся власть Советам!».

Никто не сомневается, что выдвинул этот лозунг в 1917 году Ленин именно для того, чтобы противопоставить его классическому «буржуазному» канону РАЗДЕЛЕНИЯ ВЛАСТЕЙ, без которого демократия существовать не может. Может лишь диктатура. Для Ленина как идеолога диктатуры это само собой разумелось. Но демократы конца XX века, все-таки ставили себе целью СВЕРЖЕНИЕ ДИКТАТУРЫ?

Да, для Перестройки лозунг «Вся власть Советам!» былв самый раз: без него немыслимо было развенчание «аппарата». Другое дело ПОСЛЕ революции, после того, как Россия «отвязалась», наконец, от империи и должна была, по идее, приступить к созданию правового государства. В этой новой реальности перестроечный лозунг был на руку только реваншистам. Тем более что число «перебежчиков» из демократического лагеря в реваншистский увеличивалось не по дням, а по часам. Разочарование в реформах нарастало. И главным убежищем реваншистов становились именно Советы. Одним словом, менять лозунг следовало немедленно.

Вспомним, что только между апрелем и октябрем 1917 Ленин менял этот самый лозунг несколько раз. Но Ленин был гением революционной тактики. Увы, среди демократов 1991 года не нашлось своего гения. И старый лозунг остался в силе и после революции, до самого 1993-го, когда его двусмысленность неожиданно аукнулась трагедией. Именно он ЛЕГИТИМИЗИРОВАЛ вооруженный мятеж хасбулатовского Верховного Совета, и впрямь вообразившего себя ВЛАСТЬЮ, единой и неделимой, и принявшегося УПРАВЛЯТЬ страной вместо того, чтобы законодательствовать. Не нужно быть Сократом, чтобы понять, что из этого получилось. Практически все ведущие экономисты страны закричали «караул!» после первых же указов Верховного Совета и обратились к президенту с мольбой немедленно остановить разрушение России. Чем это кончилось, всем известно.

Это лишь один из примеров исключительного невезения революции 1991 года. Почти сразу же после ее начала ей пришлось иметь дело со своей Вандеей. Причем располагалась ее Вандея, в отличие от Великой французской революции 1789 года, не где-то на окраине страны, а прямо в центре столицы. И естественно, руководство мятежом тотчас перехватили реваншистские контрреволюционные силы самого худшего, черносотенного пошиба - от Баркашова до Макашова.

Избежать гражданской войны удалось. Но стигма в национальном сознании осталась: при самом своем рождении революция оказалась омрачена стрельбой по «парламенту», который ни минуты не считал себя парламентом («вся власть Советам!»), и «парламентариям», возомнившим себя правительством. Второй, еще более важный, пример невезучести революции как раз и связан с вынесенной в заголовок драмой Станислава Шаталина, одного из благороднейших и, увы, невоспетых героев Перестройки.

Несколько слов о Шаталине

Пишу я о нем не только потому, что мы были близки в те неправдоподобно далекие времена, когда мне еще и в голову не приходило, что я когда-нибудь окажусь в Америке, а он, изысканный, насколько возможно это было в СССР, интеллектуал, делал академическую карьеру. Разница между нами объяснялась, по сути, профессией. Я был гуманитарий, историк, а он - блестящий математик-экономист. Мне в брежневские времена светила лишь дорога в самиздат, ему - в Академию наук (математики-экономисты были тогда в цене). Я закончил ко времени нашего знакомства свою «Историю политической оппозиции в России» (обреченную, конечно, быть напечатанной лишь на «Эрике»), а он был на пороге избрания в членкоры РАН.

И все же мы были близки. Даже когда у меня случилась беда: КГБ всерьез заинтересовался, каким образом оказалась моя рукопись в Америке, и я наверняка был «под колпаком», он поделился со мной важным секретом. Такой это был человек, бесстрашный. Вот какой был секрет. Явился к нему доверенный человек от члена Политбюро Г. И. Воронова, умоляя снабдить его какой-нибудь сногсшибательной экономической идеей, способной спасти репутацию его шефа (ходили слухи, что Воронов был на пороге исключения из Политбюро, а Стасик известен был тогда, как своего рода enfant ter-rible научного сообщества). И вот что он ответил: «Признателен за доверие, но ничего, кроме перехода к рыночной экономике предложить не могу». В 1973 году! Я же говорил: такой это был человек.

Родом он был из ультракоммунистической семьи. Отец его был еще при Сталине секретарем Калининского обкома ВКП(б), дядя – секретарем ЦК КПСС. «Я сиживал на коленях у Маленкова, - писал он впоследствии в открытом письме Горбачеву, – слово «пленум» узнал раньше Вас, а в 9 лет увидел пистолет под подушкой у отца». Юность его прошла в годы расцвета советской империи (он родился в 1934), в зрелые годы он ее ненавидел – вместе с революцией, ее породившей: «То, что у нас называют Великой Октябрьской, историки всего мира зовут «авантюрой Ленина и Троцкого» – писал он. – И трудно найти более объективную оценку событию, которое завело нас в исторический тупик».

Обосновывал так: «Если бы Ленин не верил в мировую революцию, - а это было для него и Старым, и Новым заветом, - не случился бы и Октябрь. Если верить Талейрану, это было больше, чем преступление, это была ошибка». Сталинский имперский национализм Шаталин презирал тем более, называл его «философией парвеню, плебейством».

Продолжение следует.

Фото:

1.Первый съезд народных депутатов РСФСР

2. С. С. Шаталин

3. Ю. Н. Афанасьев

4. А. Д. Сахаров

5. А. П. Баркашов

6. А. М. Макашов

7. М. С. Горбачев и С. С. Шаталин