Все записи
11:39  /  8.08.19

306просмотров

Александр Янов:Русская идея. От Николая I до Путина. Книга третья (1990-2000) Глава 4 РАСКОЛ ПРАВЯЩЕЙ ПАРТИИ

+T -
Поделиться:

Я понимаю, что на исходе 2014 года, в разгар массовой патриотической истерии и жесточайшего упадка духа, своего рода надира, европейской России, то, что я сейчас скажу, может показаться невероятным. Но это факт русской истории. На протяжении трех лет Пере-стройки, начиная с Октябрьского пленума ЦК КПСС 1987 года, где сбивчиво выступил против Лигачева, а потом каялся Ельцин, и до июля 1990-го, когда буду-щей зюгановской КПРФ удалось возродить свою партийную иерархию (тогда она называлась РКП), массы, те самые массы, на которые сегодняшние русские европейцы махнули рукой, были их реальной опорой в борьбе против «аппарата».

Под «аппаратом» имеется в виду, понятно, партийная бюрократия, присвоившая себе государственную власть в стране и изрядно за последние семьдесят с лишним лет всем надоевшая. Та самая, номенклатура, которую национал-патриоты обвинят впоследствии в предательстве «великой державы», и которая на самом деле дралась за эту державу до последнего патрона. Чтобы представить ее себе, достаточно вспомнить, что представителей научной и творческой интеллигенции было среди делегатов Учредительного съезда РКП меньше 9%, партийных работников 42,6%, а всего сотрудников аппарата управления 68,8%. Своего рода офицерская Добровольческая армия времен гражданской войны. Только состоявшая не из отчаянных мальчиков из хороших семей, тайком пробиравшихся на Дон, а из прожженных аппаратных волков со всех концов «тайги», как назвал свою страну В. В. Путин.

Короче говоря, вопреки утверждению летописца реванша, стояли друг против друга в 1990 году не одна, а ДВЕ партийные элиты, и исход их поединка решали именно массы. Сама даже мысль о необходимости второго, параллельного, «аппарата» пришла реставраторам в голову после сокрушительного поражения, которое нанесли им эти беспартийные массы на первых же альтернативных выборах в марте 1989-го. Но это требует небольшого предисловия.

Шахматная комбинация генсека

Еще летом 1988 года на XIX партконференции Горбачев, стремясь ослабить свою зависимость от «аппарата», разыграл изящную комбинацию, которую никто в то время не понял. Я имею в виду решение о совмещении должностей партийных и советских руководителей областей и краев. Мотивировка была такая: партийные руководители должны быть подконтрольны беспартийным массам - не пройдешь в руководители Совета, не станешь и секретарем обкома партии. Не выберут на Съезд народных депутатов, останешься у разбитого корыта.

«Обычная демагогия» - сердилась партийная интеллигенция (любимое выражение Отто Лациса, который и сам успел побывать в перестроечные времена и первым заместителем главного редактора «Коммуниста», и членом ЦК). Какие беспартийные массы? Да для всех этих доярок и слесарей-монтажников секретарь обкома, хозяин области, был царь и бог, и воинский начальник. ОНИ его будут контролировать? Аппаратчики посмеивались, сочли блажью генсека.

А несколько месяцев спустя грянули выборы на Съезд. И все ахнули. Горбачев и впрямь оказался гроссмейстером аппаратной интриги. Он, единственный, поверил в то, что судьбу партии вершат уже не брежневские (сейчас сказали бы уралвагонзаводские) массы, а ПЕРЕСТРОЕЧНЫЕ! Комбинация, которую все сочли нелепой, принесла сенсацию. Беспартийные перестроечные массы «прокатили» больше тридцати первых секретарей обкомов (и не счесть, сколько вторых). Особенно оглушительным был провал партийных кандидатов в Москве и в Ленинграде (здесь под раздачу попали и секретари горкомов и райкомови даже командующие военными округами). «Патриотические кандидаты, - с горечью констатирует летописец, - потерпели сокрушительное поражение».

Пришли совсем новые, не номенклатурные, «непатриотические», т.е. нормальные европейские люди, та самая партийная интеллигенция, о которой говорил Лацис. И если бы не делегаты от среднеазиатских и других окраинных областей, Съезд мог бы вообще оказаться демократическим! Как бы ни было трудно в это сейчас поверить, выяснилось, что в разные исторические эпохи массы в России, как, впрочем, и в других странах (достаточно вспомнить гитлеровскую Германию и муссолиниевскую Италию), бывают РАЗНЫЕ...

Так или иначе, после этой комбинации Горбачева союзный аппарат ЦК стал в глазах реставраторов ненадежным. Он был усечен (отраслевые отделы, управлявшие промышленностью, транспортом, строительством, культурой, были упразднены), и порядочно разбавлен партийной интеллигенцией, а главное, их негласный лидер Лигачев был (еще одна комбинация!) отстранен от ключевой должности руководителя Секретариата ЦК и брошен на... сельское хозяйство.

Короче, союзный аппарат перестал быть тем всемогущим сталинским «аппаратом», чье слово было законом для страны. Противникам Перестройки потребовался СОБСТВЕННЫЙ «аппарат». И, вопреки воле генсека, они его создали.

Кампания по организации РКП была развернута шумная- с акцентом на дискриминацию России. Почему, мол, у всех других республик есть свой ЦК, своя Академия наук, даже свой КГБ, а у России ничего этого нет? Лигачев, как выяснилось, был тоже не лыком шит и на шах, объявленный реваншистам генсеком, он ответил своим собственным, объявленным Перестройке. И сделал это лукаво, не постеснявшись воспользоваться в ответной шахматной комбинации идеей своего архинедруга Ельцина.

Да, у Ельцина были свои счеты с Горбачевым. И не тот уже это был кающийся Ельцин, которого избивали на пленуме 1987 года. После феноменального успеха на выборах в Москве в 89-м, после Российского съезда народных депутатов, избравшего его Председателем Верховного совета РСФСР, Горбачеву противостоял теперь национальный герой России.

Ельцин создал самостоятельный центр власти и ему нужно было его легитимизировать. 12 июня 1990 года Верховный совет РСФСР большинством в 907 голосов против 13 принял декларацию о государственном суверенитете России/Российской Федерации.

Спор шел лишь о том, как назвать это новое государственное образование. Реваншисты во главе с Сергеем Бабуриным, ясное дело, требовали назвать его без затей «Россия». Сошлись на двойном названии. И так до самого путча РФ и называлась. Это был единственный случай, когда демократы, уже разочарованные в Горбачеве, и реваншисты, получившие компенсацию в виде РКП, нашли общий язык. А также единственный случай, когда партийный интеллигент и национал-патриотический летописец сошлись во взглядах. По противоположным, разумеется, причинам. Лацис назвал российскую Декларацию о суверенитете «вызывающе иррациональной идеей», ибо какая может быть «борьба за независимость великодержавной нации, возглавляющей империю»? Лебедев назвал ее «восхитительной по идиотизму», ибо какой может быть суверенитет «у половины исторической России» (что имел он в виду под «исторической Россией», мы уже знаем: в границах СССР)? И оба ошиблись.

Логически-то они, каждый со своей точки зрения, были, конечно, правы. Но «хитрости разума», которые, по словам Гегеля, устраивает история, смеются над логикой даже самых изощренных политиков. Так же, как Горбачев не предвидел, что его блестящая шахматная комбинация, нанесшая ошеломляющий удар по «аппарату», приведет к расколу партии, не предвидел и Лигачев, что, используя идеи Ельцина, он легализует их, облегчая ему, когда грянет час, задачу успешно противостоять «аппаратному» путчу, т.е. той самой победе реваншистов, к которой он стремился. История оказалась умнее политиков, скажу я, перефразируя Карамзина (он сказал «злопамятнее народа»).

XXVIII съезд

Так или иначе, на этом последнем съезде КПСС, открывшемся с рутинной помпой 3 июля 1990 года, стояли друг против друга на самом деле уже ДВЕ партии. И каждая из них вполне сознавала свою несовместимость с другой. Вот как выразил позицию партийной интеллигенции Отто Лацис: «Почему мы без боя должны отдавать сталинистам такую мощную политическую машину, как КПСС? Конечно, мы с ними знали о своей несовместимости. Но почему мы должны уходить? Пусть они уходят».

Как он впоследствии признал в наших долгих разговорах, чего он тогда еще не понял, это что не две партии сошлись в этом зале, а две России: европейская и московитская. Одна в очередной раз восстала против произвола власти, другая стеной стояла за традиционную российскую «государственность», за «историческую», как они выражались, т.е. имперскую, Россию. Иными словами, за продолжение произвола. Но обе были на съезде в меньшинстве.

Из 4683 делегатов, примерно 1200 было, судя по голосованиям, русских европейцев и столько же современных московитов, национал-патриотов. Остальные, как и в Конвенте времен Великой французской революции, представляли «болото» (оттуда, собственно, и название). Людей твердых убеждений всегда, увы, меньшинство. Исход дела зависел от того, за каким из меньшинств пойдет «болото», мгновенно превратив его в большинство. Во времена русской революции 1917 года этот момент наступил, как, я надеюсь, помнит читатель, 1 июля, когда Временное правительство окончательно отвергло предложение рейхсканцлера Германской империи Бетманн-Гольвега о немедленном мире на условиях Петроградского Совета - без аннексий и контрибуций. Возможность почетного мира была упущена. В этот день Временное правительство подписало себе смертный приговор: «болото» в Совете перешло на сторону большевиков, превратив их из меньшинства в большинство. И уже несколько месяцев спустя, в октябре, не нашлось ни одного полка, готового стрелять в народ.

Нечто подобное случилось, я думаю, и 73 года спустя на последнем съезде КПСС в июле 1990-го. Но прежде, чем разбираться в перипетиях развернувшихся на нем баталий, присмотримся к фону, на котором эти баталии разворачивались, к тому, короче, что происходило в стране. Фон был ужасный. И летописец дает нам представление о том, как на всю катушку использовала национал-патриотическая пропаганда ужасы «подавленной инфляции», т.е. вездесущий дефицит, начавшийся, как мы помним из доклада «Комиссии Кириллина», еще в конце 1970-х.

Сначала все у национал-патриотического летописца вполне достоверно: «Дефицит товаров широкого потребления действительно принял огромные масштабы... Были введены карточки почти на все потребительские товары, в том числе на мыло, табак, водку... Многотысячные очереди, словно в военное время, выросли у булочных... вообще 1989-91 гг. были голодными годами (причем в самом буквальном смысле)». Но именно это ведь и предсказывала еще в 1979-м «Комиссия Кириллина» в случае падения цен на нефть. А цены упали катастрофически.

Но самое интересное, «треснувшее зеркало», начинается дальше. Оказывается, что «дефицит был устроен ИСКУСТВЕННО», для того, чтобы «разжечь антигосударственные настроения среди народов СССР и подтолкнуть их к принятию рынка». Сейчас мы узнаем имена этих злодеев, мучителей народа. Задумано как завершающий удар, нокаут, если хотите: «Демократы любят вспоминать про пустые полки в качестве доказательства «исторической неэффективности» плановой экономики. Разумеется, о том, что товарный голод был создан ИМЕННО ИМИ (выделено мной.- А. Я.), рвущимися к власти прозападными силами, они скромно умалчивают».

Что на это возразить? Что для того, чтобы искусственно устроить товарный голод в огромной стране, нужны были бы усилия какого-нибудь всемогущего Госплана, где демократами даже и не пахло? Что преимущества рынка в «заполнении полок» признаны всеми в современном мире - и на Западе, и на Востоке - кроме, разве, голодной Северной Кореи? Но и возражать расхочется, когда читаешь на соседней странице, что «горбачевское руководство ПРОВОЦИРОВАЛО (выделено мной. - А. Я.) межэтнические конфликты в Закавказье и в Средней Азии, намеренно озлобляя против союзного центра все конфликтующие стороны». И словно этого мало, узнаем, что «осенью 1990 года рождается Приднестровская республика – первая освобожденная территория в стране».

Я же говорил «треснувшее зеркало», переврано все, что можно переврать, и даже то, что нельзя.

Важно это нам, однако, для того, чтоб понять, почему атмосфера съезда с самого начала была накалена до предела, почти истерическая. И выкрики с места, и реплики от микрофонов, и даже выступления с трибуны всей московитской части зала были выдержаны в только что описанном истерическом духе, обращены к примитивным инстинктам: «Смотрите, что наделала в крепком, как никогда, СССР Перестройка!». И слишком часто «болото» отказывалось выслушать ответную рациональную аргументацию. Аргументы, как всегда, пасовали перед истерикой. Мне однажды пришлось брать интервью у Жириновского, так что испытал я это на собственном опыте.

Иногда помогали презрительные реплики. Так, в ответ на выступление некоего профессора Сергеева, неизвестно откуда взявшегося крикуна, даже не делегата, провозгласившего в сто первый раз, что спасение России - план, план и еще раз план, без всякого гибельного рынка, председательствовавший Рыжков спросил у зала: «Хорошую новость нам сообщили? Не мы ли с вами десятки лет прожили при системе, которую он предлагает?». И когда зал рассмеялся, твердо заявил: «Концепции стабилизации экономики без перехода на рыночные отношения не существует».

Но пойдем по порядку. Застопорился съезд по первому же, процедурному, как ни странно, вопросу: заслушивать ли отчеты членов Политбюро вместе с докладом генсека или отдельно? Горбачев предложил от имени подготовительного совещания, чтобы, как всегда, вместе. И тут взметнулось московитское меньшинство: нет, отдельно! Два дня по этому, ничтожному, на первый взгляд, поводу препирались. Горбачев превозмог. Но «против» голосовало 1268 делегатов, та самая «непримиримая тысяча». Чего она на самом деле добивалась, никто, однако, пока понять не мог.

Отчитались члены Политбюро. Одних выслушали спокойно, других «захлопывали». Яковлев, между прочим, сказал, что «Перестройку лихорадит опоздание - но не задержки в работе Политбюро, а историческое опоздание». В смысле: начинать надо было куда раньше. Но едва он сел на место, председательствовавший Лукьянов зачитал записку. Требовали – ни больше, ни меньше - голосовать оценки каждому члену Политбюро в отдельности. Прямо так, попятибалльной системе. Вот тогда и стал ясен замысел всей процедурной катавасии: ОТСЕЧЬ генсека от тех членов Политбюро, которых намеревались забаллотировать, просто «поставить им двойки, потом исключить из партии», как признался один простодушный московит. Конкретно имелись в виду, конечно, Яковлев и Шеварднадзе, правая и левая рука Горбачева. И съезд за это проголосовал. «Болото» пошло за московитским меньшинством, превратив его в большинство. С тем и ушли на обед.

Насколько можно расшифровать замысел московитов, состоял он в следующем. Самого генсека менять пока не решались, тем более что сильной альтернативы у них в середине 1990-го не было, особенно после того, как ушел в кусты Лигачев, согласившись баллотироваться лишь в заместители генсека. Полагали, видимо, что достаточно отсечь ему обе руки, и он станет для них легкой добычей. Но Горбачева ПРЕДУПРЕЖДАЛИ (только на последующих пленумах ЦК решились требовать его отставки, доживи КПСС до своего XXIX съезда, не сносить бы головы и ему). Но тут нашла коса на камень.

Как рассказывал впоследствии Яковлев, во время обеденного перерыва Горбачев собрал Политбюро и сказал, что если делегаты не откажутся от принятого ими решения, он положит мандат на стол и покинет съезд. После обеда он взял слово и, хотя и не повторил свою угрозу буквально, но обратился к залу и впрямь жестко: «Давайте поговорим. Итак, мы приняли решение заслушать каждого члена Политбюро... а потом за-яться их оценкой. За это вы все проголосовали. Вы не забыли, что за это проголосовали? Нет. Значит, сделали это сознательно... И сейчас я вам прямо скажу: если вы хотите похоронить партию, тогда давайте будем идти этим путем... Подумайте о том, что я вам сказал...И думайте крепко».

После этой суровой отповеди съезду Горбачев прочитал записки, поступившие в президиум. Один делегат писал, что отчеты членов Политбюро даже не обсуждались, как же можно ставить оценки на основании одних эмоций? Другой напомнил о 1937 годе и призвал не превращать съезд в судилище толпы. Сработало. На этот раз сработало: переголосовали. И с перевесом в тысячу голосов решили оценок не ставить. Это не значило, однако, что «болото» перешло на сторону партийной интеллигенции. Скорее, подчинилось тому, что я назвал бы аурой первого лица, государя, если угодно, автократора.

Отыгрались московиты на выборах в новый Центральный комитет. Прошел даже известный уже нам и высмеянный Рыжковым крикун профессор Сергеев, не делегат съезда, не представлявший никакую партийную организацию. Зато Лацис, который представлял миллион коммунистов Москвы, получил наибольшее число «черных шаров» (почти столько же получил Шаталин). Демократы не смогли помочь Горбачеву. Он помог им. И он это запомнил. Таков был первый итог этого съезда. Вторым был публичный выход из партии Ельцина.

Вот как запомнил его прощальную речь Лацис: «Неодолимая сила - главное впечатление, которое у меня осталось. И я наслаждался, видя, как ошеломлены все те, кто дружной стаей рвали демократов на части все эти дни. Он высказал во много раз больше неприемлемого для них, чем кто-либо из тех, кому устраивалась обструкция, - и никто в зале не посмел произнести ни слова, пока он говорил. Да и потом, в прениях, никто не осмелился... Он сказал, что на съезде уже не обсуждается судьба страны - только судьба партии, точнее - ее аппарата. И предсказал ее неминуемый крах, «если последний шанс для ее коренной перестройки не будет использован съездом». Но был ли этот шанс у та-кого съезда?

Поворот Горбачева

Вопрос, по-моему, риторический. Интереснее другое: что мог сделать в такой ситуации Горбачев? Покинуть съезд вслед за Ельциным, как грозился он 7 июля на совещании Политбюро? Или махнуть рукой на демократов, которые, как мы помним, не смогли помочь ему на съезде, попробовать еще один компромисс с реваншистами, надеясь на ту самую ауру первого лица, которая его тогда выручила? В чем-то уступить, чтобы сохранить главное - Перестройку. Должны же и среди «этих» быть договороспособные люди, не все же они твердолобые. Тем более что и в случае неудачи опасаться нового, пусть реакционного, состава ЦК Горбачеву было нечего. Президенту СССР участь Хрущева не грозила. Государственная власть уже переселилась со Старой площади, логова «аппарата» ЦК, в Кремль, в президентскую резиденцию.

Да, с партийной стороны он застраховался. Но и сентябрьских военных учений для «уборки картофеля» не забыл. Случились-то эти загадочные учения немедленно после того, как он одобрил демократическую программу Шаталина, предусматривавшую, между прочим, сокращение военных расходов вплоть до 70%. Понятно было, что такой пощечины, да еще без соблюдения «паритета» с Западом, военные не стерпят, и на этой почве сойдутся с «этими», с реваншистами. Короче, ко всем политическим соображениям, к его обычному «центризму» примешивался еще и элементарный страх.

Конечно, это опять-таки гипотеза. Никто, кроме Горбачева, не может подтвердить ее или опровергнуть. Неожиданный и никак не объясненный поворот прочь от демократов, к немыслимому после XXVIII съезда «центризму», обречен ждать его последних, вероятно, посмертных, мемуаров. Единственное, что мы точно знаем, это что поворот действительно произошел. Просто именно такой ход мысли Горбачева, который привел к этому повороту, представляется мне самым правдоподобным.

Как бы то ни было, начиная с сентября 1990-го, когда он внезапно отверг уже одобренную им программу «500 дней», Горбачев начал демонстрировать свое отчуждение от демократов (в его глазах это, вероятно, выглядело, как демонстрация «центризма»). В декабре он сместил с поста министра внутренних дел Бакатина, заменив его будущим путчистом Пуго. Отпустил без возражений в отставку министра иностранных дел Шеварднадзе, не обратив внимания на его публичное заявление, что готовится диктатура. Пригласил в премьеры еще одного будущего путчиста - Павлова (надо же было до такой степени не разбираться в людях).

Но самое ужасное: и пальцем не пошевелил Горбачев, чтоб разобраться в том, кто виноват в кровопролитии 13-го января 1991-го в Вильнюсе и 20-го в Риге. А ведь там не только ОМОН безобразничал, там поработали военные: десантники в Вильнюсе, морская пехота в Риге. Конечно, министр обороны открестился. Но кто-то ведь должен был понести ответственность за пролитую кровь. Никто не понес. Как это объяснить?

Во всяком случае, интервью, которое дал Горбачев сразу после съезда, звучало после событий в Прибалтике, простите, детским лепетом. Вот что он тогда сказал: «Трудность моя заключается в том, что я все время вижу множество лиц, искренне озабоченных судьбами страны, тем, чтобы не случилась с ней беда. Вижу людей, которые искренне хотят изменить, радикализовать нашу жизнь. И я не могу, не хочу противопоставлять одних другим, если все они готовы выйти на дорогу демократии, обновления, социальной защищенности».

Даже слепой должен был, кажется, теперь увидеть, что не только одни противопоставили себя другим, но и стреляли в этих других, что партии, готовой дружно «выйти на дорогу демократии и обновления», давно уже не существует, и что более того: большинство ее ненавидит это обновление и готово драться против него с оружием в руках. Горбачев не видел. Все еще не хотел «противопоставлять одних другим». Не понимал даже того, что было очевидно всем вокруг него.

Вот воспоминание об этом Яковлева: «Уже к концу 1990 года Горбачев ни при каких обстоятельствах - даже откажись он публично от Перестройки и выступи с покаянием по этому поводу - не был бы принят в стане реставраторов: не то, что там не было к нему доверия, там уже концентрировалась жгучая неприязнь, если не ненависть». Что демократы видели в Горбачеве предателя, это само собой. Так как мог опытный политик, гроссмейстер в своем роде, как мы уже говорили, довести дело до того, чтобы ОБЕ СТОРОНЫ в назревающей, казалось, гражданской войне рассматривали его как предателя? Или это всегдашняя судьба центриста в ситуации, когда центра больше не существует? Я буду очень признателен читателям, если они мне подскажут, был ли подобный случай в мировой политике.

Фото:

1. Антикоммунистический митинг в Москве 4 февраля 1990 г.

2. Н. И. Рыжков

3. А.Н. Яковлев

4. А. И. Лукьянов

5. Б. Н. Ельцин покидает XXVIII съезд КПСС. 1990 г.

6. М.С. Горбачев