Все записи
20:10  /  9.11.19

536просмотров

«Где место России в истории?»: Загадка Дональда Тредголда. Глава вторая. Испытание теорией

+T -
Поделиться:

С этой главой вступаем мы на территорию спора историков между собою, граничащую с теорией и философией истории, на территорию, предназначенную в принципе для профессионалов и для очень продвинутых читателей. Но, как я уже говорил во вступительном Письме, не достигнет своей цели моя книга, если утратит к ней интерес никакой не продвинутый, а просто интеллигентный читатель.Смогу ли я убедить его, что не боги горшки обжигают? Такой вопрос стоит передо мной в этой главе.  Я все еще не уверен, достаточно ли подготовил я этого просто интеллигентного читателя своей Вводной главой к испытанию теорией. Начну поэтому с довольно простой истории.

Я много лет тосковал, что о моем герое, родоначальнике того, что я называю европейским столетием России (впредь, как мы договорились, эпохи ЕС) Иване III, хоть и именуется он в обиходе одним из трех Великих государей в российской истории, не написано и сотой доли того, что можно прочитать о его злосчастном внуке. Обидно было, что до 2000-го года была о нем лишь одна монография (британского историка Джона Феннела Ivan the Great of Moscow, London,1961), хотя о Грозном их, наверное, не меньше дюжины на многих языках. Скучным, серым, надо полагать, казался он историкам по сравнению с колоритным злодеем-внуком. Я и сам отдал дань этому наваждению: треть первого тома «России и Европы» посвятил Иваниане, т.е. почти невероятным метаморфозам образа Ивана Грозного в русской литературе.

Тем более важно перечислить здесь, пусть для начала коротко, с чем ассоциируется для меня наследие Ивана III и эпохи ЕС.

1. Прежде всего с крестьянской свободой. Не то, чтобы Иван III изобрел Юрьев день: право крестьянина переходить от одного лендлорда к другому или вообще уйти на свободные земли было вековой традицией. Но он оградил эту традицию Законом, ввел ее в Судебник 1497 года. На сторону крестьянина в спорах с лендлордом – с монастырем, с боярином, с помещиком – встала при нем власть государства.  Сравните с внуком, попросту отменившим в 1581-м Юрьев день, положив начало вековому закрепощению крестьянства.

  2. С практически неограниченной свободой слова и невмешательством власти в идейную войну между нестяжателями и иосифлянами, с невмешательством, которое известный историк церкви А.В.Карташев, сочувствовавший стяжателям, назвал «странным либерализмом Москвы». Сравните с внуком, развязавшим в стране тотальный террор.

3. C началом процесса кардинальной реформы страны, главными результатами которого были формирование большого массива независимой крестьянской собственности и статья 98 Судебника 1550 года, юридически запрещавшая царю издавать новые законы «без всех бояр приговору». Сравните с внуком, уничтожившим крестьянскую собственность вместе с Судебником.

4. С процветанием страны. В частности, с тем, что при продолжателях его реформ Москва стала в 1550-е центром Балтийской торговли и одним из центров торговли мировой. Сравните с тотальным разорением России после опричнины Грозного, в результате которого  превратилась она, по словам С.М.Соловьева, в «бедный, слабый, почти неизвестный народ».

5. С тем, наконец, что начал Иван III строительство русской государственнности с обшепринятой в тогдашней Европе, по словам В. О.Ключевского, «абсолютной монархии с аристократическим правительственным персоналом», т.е. с правления, которое Монтескье называл «умеренным», даже, как ни парадоксально звучит это для современного уха, d’etat de droit (правовым государством). Екатерина Великая так цитировала мэтра в своем знаменитом Наказе Комиссии по Уложению: «где нет аристократии, там деспот».  Сравните с внуком, который начал в Москве эру самодержавного, т.е. единоличного и неограниченного правления, превратив аристократическую Думу в марионетку, в симулякр на сегодняшнем жаргоне.

Я понимаю, что именно c этим последним и, самым, пожалуй, важным теоретически пунктом, с которым ассоцирую я эпоху ЕС, ожидают меня большие трудности. Знаю, что не только для Николая I, но и для современного читателя аристотелевский термин «тирания» практически неотличим от «деспотизма». Знаю, что даже в современных академических словарях деспотия, тирания и абсолютная монархия порою пишутся через запятую как синонимы. А в просторечье и вовсе замещаются одним понятием «автократия». Но я историк и пишу о России и Европе XV-XVI веков, когда абсолютная монархия воспринималась передовыми мыслителями как ЕДИНСТВЕННАЯ защита от деспотизма. И так она будет восприниматься вплоть до времен Монтескье в XVIII веке.  Другое дело, что Великая французская революция полностью изменила этот нарратив, и традиционный смысл абсолютной монархии теперь попросту забыт в Европе (так же, примерно, заметим  в скобках, как забыт смысл эпохи ЕС  в России).

Это обстоятельство не оставляет мне выбора: придется потратить немало усилий, чтобы, по сути, перенести читателя в другое историческое время, когда понятия, которые я здесь употребляю, играли совсем не ту, порою противоположную сегодняшней, роль в политическом раскладе сил. Надеюсь, читатель поймет эту мою трудность. Во всяком случае авторы консенсуса хорошо ее поняли, намертво привязав азиатский деспотизм к России, абсолютную монархию – к Европе.

Ирония в том, что советские историки подыгрывали консенсусу, пытаясь доказать, что самодержавие, собственно, и было абсолютной монархией. Это противоречило марксисткому представлению об абсолютной монархии, но так представляли себе патриотический долг российской историографии партия и правительство. Нескончаемая цепь парадоксов, в которую ввергло советских историков это неразрешимое противоречие, не только лишило их возможности даже близко подойти к определению самодержавия как к самостоятельной форме правления, но и сделало всю эту псевдомарксистскую эпопею одним из интереснейших образцов семантической путаницы, царившей в историографии второй половины ХХ века. Резонно поэтому начинать ее распутывание именно с этой эпопеи. Без этого вся теоретическая операция, предпринятая в этой книге, была бы неполной.

Так или иначе, все, что я ассоцирую с эпохой ЕС, надежно документировано в классической и шестидесятнической историографии, разве что никогда до сих пор не было собрано в один, так сказать, файл. Потом, во второй части книги, все это обрастет деталями и ссылками и станет решающим аргументом в моем споре с консенсусом.

Оговорюсь сразу, однако: ни в малейшей степени не намерен я писать апологию Ивана III и даже эпохи ЕС. Нет сомнения, на счету моего героя немало жестокости так же, как и «эпоха» знало всякого рода откаты, порою жестокие, завихрения и грубые ошибки реформаторов. Но все это не меняло ее неоспоримой способности к реформированию и политической модернизации, ее европейской сути. В конце концов, герой мой был современником Людовика XI во Франции и Генриха VIII в Англии, известных в потомстве своей жестокостью, это делало их тиранами, но –  ни разу, извините, не самодержцами. Да, европейский – и русский – абсолютизм (эпохи ЕС) был жесток и склонен, говоря языком Аристотеля, «отклоняться» к тирании, но, как хорошо знали мыслители XVI-XVIII веков, от российского самодержавия и тем более от азиатского  деспотизма отличался он, и нам еще предстоит это увидеть, как небо от земли.

В этих важнейших отличиях между формами правления, от которых зависело, как мы увидим, будущее России, предстоит нам подробно разбираться в тексте. Но сейчас я о другом. В 2000 году монография о князе Иване, наконец, появилась и в России. Так и называется «Иван III». Можете себе представить с какой радостью и жадностью я за нее ухватился. Автор Н.Н.Борисов. Не встречал, но слышал, что профессиональный историк. Значит, наконец-то, потенциальный союзник? Пробежал в нетерпении глазами. 

Насторожили негативные коннотации. Вот как характеризует моего героя Борисов: «Собеседник Фиораванти и  покровитель новгородских еретиков, друг крымского хана и притеснитель московских митрополитов» (1). Но встретилось и вовсе удивительное: «царь-поработитель» и «родоначальник крепостнического строя» (2). Иван III? Что это?  Перепутал  Борисов абсолютную монархию с деспотизмом? «Умеренное правление» с тиранией? По тем временам, которые он описывает, путаница невероятная.

Перестал удивляться, когда автор объяснил, что в государстве, которое построил князь Иван , «много от жестокой, но внутренне хрупкой восточной деспотии в духе Золотой Орды» (3).Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Неужели это о том же Московском государстве, которое я только что очертил, сравнив его пункт за пунктом с тем, что создал внук? Если абсолютная монархия есть азиатская деспотия, то что же тогда самодержавие Грозного? Все, не только отличные друг от друга, но и противоложные друг другу, формы правления смешаны в одну кучу? 

Путаница усугубляется до фантастических пропорций, когда мы читаем дальше, что «основанная на азиатских, по сути, принципах московская монархия была несовместима с западно-европейской системой ценностей» (4). И что Европа «коварно предлагала России свою систему ценностей, сознавая ее губительность для великой евразийской монархии» (5). И много еще всякого в этом духе. Например, о том, как права была самодержавная власть, что в случаях, когда необходимость заставляла ее заимствовать материальные достижения Европы, «ревниво следила за тем, чтобы вместе с водой не зачерпнуть и жабу» (6). Это о Московии? А заимствовать приходилось не потому, что безнадежно отставала от Европы Россия, а потому, что «бремя исторического одиночества порой становилось невыносимым» (7). Это о Петре?.

 Что мне сказать? Разочарован был ужасно, что единственная посвященная моему герою в отечестве монография и та принадлежит перу автора более, чем лояльного западному консенсусу. Точнее, его отечественному неоевразийскому подразделению. Все ведь совпадает: и «основанная на азиатских принципах московская монархия», в которой вдобовок «много от... восточной деспотии в духе Золотой  Орды», и  несовместимость ее «с западно-европейской системой ценностей». Словно переписано из ранних статей Виттфогеля. Мы не раз еще встретимся в нашем путешествии по российской истории с этой удивительной перекличкой русских националистов, певцов «мистического одиночества России». с западным консенсусом, отлучавшим ее от Европы без всякой мистики.

Тем более это все досадно, что, как и у маркиза де Кюстина (о нем подробно в гл. 12), некая «полуправда» во всей этой евразийской саге была. Порывшись в древнерусской исторической литературе, можно и впрямь найти и то, что строительство русской государственности началось не раньше, чем в процессе борьбы за освобождения от иноземного ига, и  вполне ордынское отношение князей к своим подданным – как хозяев к рабам. Так. в частности, как правило, относились они к  холопам, управлявшим княжеским хозяйством и к кабальным людям, пахавшим его домен.  В принципе здесь можно было  поставить точку, объявив начало русской государственности подражанием Орде и сплошным холопством, что, собственно, и делают неовразийцы. Но это такая полуправда, что хуже лжи, ибо искажает реальность до неузнаваемости (для того и вплел я сюда пример Кюстина, что в XIX веке достигнет это совешенной прозрачности).

Уже шестидесятники заподозрили во всем этом подвох. С.О.Шмидт писал о позиции неоевразийцев как о «пропитанной азиатским варварстом» (8). Подвох состоял в том, что от совокупности социальных отношений древней Руси искуственно  ОТСЕКАЛАСЬ другая, европейская, по сути, сторона дела. А именно отношение князя-воителя к своим боярам-советникам и вольным дружинникам, т.е. к тем, от кого зависели успех и само даже его существование в ситуации междукняжеских войн. Относиться  к этим людям как к холопам не посмел бы князь даже с самыми деспотическими наклонностями. То были боевые товарищи, помимо  всего прочего служившие ему по ДОГОВОРУ, опиравшемуся на древнее право «свободного отъезда». Дружинники, как и бояре, потому и именовались «вольными», что могли всегда «отъехать» от князя-нарушителя договора. Короче говоря, достоинство и независимость вольных дружинников имели под собою надежное, почище золотого, обеспечение – конкурентность сеньора. Князья с деспотическими наклонностями просто не выживали  в перманентной войне.

Если холопство дворовых служащих подтверждало позицию неовразийцев (и в нем можно было при желании отыскать исторические корни кюстиновского «упиения рабством», тем более, что продолжалось оно столетиями), то договорное  право вольных дружинников могло с еще большим основанием послужить историческим фундаментом конституционной традиции России. Ибо что есть в конце концов конституция, если не договор между  обществом и государством? И едва примем мы это во внимание, как тотчас перестанут нас удивлять и Конституция Михаила Салтыкова, и тринадцать послепетровских «кондиций», и три декабристских конституционных проекта и все прочие – вплоть до ельцинской  Конституции, к которой аппелируют  сегодняшние протестанты. Они просто НЕ МОГЛИ не появиться в России. Какое еще заключение может вынести из этого читатель, кроме того, что европейко-ордынская двойственность присутствовала еще в древней Руси? Недаром же писал тот же Шмидт о «европейском абсолютизме»  реформаторов XVI века (9).

Судя по всему цитированному выше Н.Н. Борисов об этой двойственности даже не подозревает. И потому разговор о его книге важен лишь потому, что нечаянно  вводит нас, повторю, в эпицентр историографической бури, бушевавшей в 1960-е, в разгар «холодной войны», как на Западе, так и в СССР – и именно по поводу природы российской государственности. Это было время формирования консенуса, который тоже отрицал эту двойственность, подчеркивая холопство.  Называю я это «бурей» потому, что  никогда еще, как мы уже знаем, не было таких оживленных и серьезных дискуссий, посвященных нашему предмету. И, боюсь, как я уже говорил, не будет. 

Поэтому только разобравшись в подоплеке тогдашних споров поймет читатель, почему вокруг противостояния абсолютизма, который ассоциировался с Европой, и азиатского деспотизма, отождествлявшегося с Россией, ломалось столько копий. И то, что, собственно, имел в виду  известный американский историк Дональд Тредголд, когда предварял в 1964 году очередной сборник статей о нашем предмете уже известным нам вопросом: «Где место России в истории? Следует ли ее рассматривать как одну  из азиатских систем или как одно из европейских собществ?» (10). Да, биполярная, как я и говорил, то была модель истории, что поделаешь, мир был тогда такой, биполярный. Но вопрос-то каков! «Где место России в истории?». Вот вам и загадка.

И правда, где оно, это место? В Азии оно или в Европе (не в географическом, конечно, смысле, а в политическом)? Или просто болтается Россия не здесь и не там, – предлагает свои пять копеек Н.Н.Борисов, –  «на вечном распутье между Европой и Азией» (11). «В мистическом одиночестве», уточнял его единомышленник, знаменитый в девяностые идеолог неоевразийства Александр Панарин (12). Жестокая, согласитесь, загадка задана была нам  западными историками (и отечественными, как видим, их подпевалами), теоретическая загадка – с очевидными  политическими коннотациями.

Консенсус давно, десятилетия назад, предложил свою отгадку: Россия НЕ Европа. Но мы, русские европейцы, чем ответили на нее  мы?

Во времена первой «холодной войны» вопрос был чисто академический. В 1980-е, в постсоветскую оттепель, он вдруг стал актуальным, практическим. И Запад, обезоруженный консенсусом (вспомните эпизод с «Советом взаимодействия» в Вводной главе), не увидел шанса раз и навсегда покончить с конфронтацией, не поставил поддержку реформирующейся России во главу угла своей внешней политики, как сделал он в 1940-е в поддержку реформирующейся Германии? Результат: вторая «холодная  война». Вопрос снова стал академическим. Но каковы шансы, что в ситуации оттепели после Путина все это не повторится, если не будет поколеблена диктатура консенсуса? Боюсь, никакие..

Так или иначе, не намерен я спорить с Н.Н.Борисовым. Куда важнее – и ннтереснее – разобраться в аргументах взрослых, серьезных теоретиков истории. Попробовать их оспорить. И, если Бог улыбнется нам, предложить другую отгадку заданной нам роковой загадки. Начнем?