Все записи
18:45  /  27.12.19

780просмотров

Александр Янов: Русская идея. От Николая I до Путина. Книга третья (1990 - 2000) Глава 8 Кто развалил Союз?

+T -
Поделиться:

12 ИЮНЯ 1992

Да, годовщина провозглашения суверенитета России. Но для страны ничего особенного в тот день не случилось, а что случилось, забыто. Зато для истории непримиримой оппозиции, которой мы с читателем заняты, день этот мог стать поистине знаменательным: совпали ведь два события, которые могли раз и навсегда решить ее судьбу. Во-первых, нашла она себе, наконец, ЛИДЕРА, способного, казалось, повести ее к победе. Во-вторых, началась первая осада Останкино. Тысячи «патриотов» собрались у телецентра. То был, если хотите, символический ответ демократам на «ночь страха» с 19 на 20 августа прошлого года: мы, мол, не хуже вас постоим за Россию (разница была лишь в том, что демократы стояли в ту роковую ночь за свободу, за что стояли 12 июня 1992 в Останкино «патриоты», мы скоро увидим).

Первое событие происходило не в каком-то кинотеатре, а в Колонном зале Дома Союзов, самом пре-стижном из дворцов в центре Москвы (в том самом, где прощались со Сталиным). И съехались на первый объединительный съезд Русского национального Собора 1250 делегатов из 117 городов и 62 политических организаций из всех республик бывшего СССР. Я был на этом съезде и могу засвидетельствовать, что торжественность его вполне сопоставима была, пожалуй, с партийными съездами КПСС. Во всяком случае, впечатлил он иностранных журналистов несопоставимо больше февральского Конгресса РОС. Один пример. 16 июня Югославское телеграфное агентство распро-странило комментарий своего корреспондента в Москве, в котором, в частности, говорилось: «Кто присутствовал на съезде Русского национального Собора, не может больше утверждать, что оппозиция не взяла бы в свои руки власть, если бы выборы состоялись завтра».

В Останкино я 12 июня не был. Но подробные заметки о том, что там происходило, оставила нам рус-ская эмигрантка Марина Хазанова, не попавшая в Колонный зал (пускали ведь и туда по пригласительным), но решившая посмотреть, чем занята в это время патриотическая «улица». Наверняка я ее уже где-нибудь цитировал. И вообще обнаружил я, что совсем избежать повторений практически невозможно: число более или менее объективных свидетельств ограничено. Поэтому иные фрагменты событий, пусть под разными углами зрения и в разных аспектах, но в какой-нибудь из моих книг могли появляться. Так что главное преимущество этой главы в том, что здесь многие из них впервые собраны вместе. Но порядочно, конечно, и нового материала. К делу, однако.

Колонный зал. 12 июня 1992

Ничего похожего на февральский Конгресс, никаких «памятников», никто не «затаптывал» ораторов ногами, не захлопывал ладонями: не узнать было вчерашнюю партизанскую вольницу. Буквально за несколько месяцев непримиримая оппозиция повзрослела до неузнаваемости. Очевидно, что нашелся-таки хозяин, навел порядок. И, кажется, я подписался бы под мнением югославского корреспондента, которое я только что цитировал. Действительно, создавалось впечатление неотвратимости: надвигается новая власть. Вспомнились шаги Командора. Страшновато. И не мне одному ведь так почувствовалось.

Именно тогда, в середине июня, министр иностранных дел РФ Андрей Козырев публично признал, что «для России наступает последний Веймарский год». И видный либеральный журналист Валерий Выжутович согласился, писал 16 июня в статье «Либеральный испуг» в "Московских новостях": «Мне не кажется сенсационным вывод Андрея Козырева, чье интервью "Известиям" почему-то наделало шума, хотя для вдумчивых наблюдателей уже совершенно очевидно: то, что происходит сейчас у нас, похоже на 1933 год в Германии». Правы были они или неправы, одно казалось несомненным: в этот день в Колонном зале происходила коронация русского вождя.

Блистали в президиуме все звезды «патриотического» небосклона, включая, кстати, «наци» Баркашова. Зрелище в зале тоже было впечатляющее: пиджачные пары «перебежчиков» перемежались с черными сутанами священников, казачьи черкески с золотопогонными мундирами генералов. В первых рядах клубился оппозиционный бомонд, знаменитые писатели перешептывались с еще более знаменитыми кинорежиссерами.

 

Колонный зал дома Союзов

Подчеркивая солидность мероприятия, открывал Собор знаменитый ученый, член-корреспондент Академии наук СССР, бывший диссидент и ‒ из песни слова не выкинешь ‒ зоологический антисемит Игорь Ростиславович Шафаревич. Приветственное слово его было обращено к «спасителю патрио-тической России», бывшему генералу КГБ Александру Стерлигову. Генерал ответил с каменным лицом: «Нам не понадобится суд присяжных, у нас есть опыт наших отцов. Опыт чистки и наведения порядка. Для врагов народа не нужен суд». Его слова потонули в овации зала. Призыв к террору услышали. И с трибуны понеслось: «К стенке правительство измены!», «Долой оккупационный ре-жим!». Бал правила, впору вспомнить Федотова, ненависть.

Собор утвердил программу будущей «патриотической» партии. Называлась она длинно «Преображение России: программа действий Русского национального Собора по спасению отечества».

А. И Стерлигов

И. Р. Шафаревич

Но "День" тотчас сократил ее до «Третьего пути», что означало: Собор «против как интернационального коммунизма, так и космополитической западной демократии». Рыночную экономику программа не отрицала – уступка предпринимателям, финансировавшим мероприятие, в частности, Константину Анучину из Нижнего Новгорода и Герману Стерлигову, - но в неопределенном будущем.

Переходный период, однако, напоминал нечто вроде военного коммунизма со строго ограниченной циркуляцией денежного обращения и фиксированными государственными ценами - под наблюдением некой «гвардии рабочего класса». «Одностороннее разоружение России» прекратить немедленно. Русскому населению в каждой из бывших республик - автономию. Единая валюта на всем пространстве бывшего СССР. Выделялась на этом фоне замечательно трезвая оценка экономических перспектив России: «К началу следующего столетия страна должна достичь уровня жизнен-ных стандартов Португалии или Греции».

Один из молодых идеологов оппозиции Сергей Казеннок так по свежим следам суммировал в Дне настроение «патриотической» элиты в Колонном зале: «Не на второй, на десятый план должна отойти извечная российская проблема левых-правых, красных-белых. Причем это не должно быть временным перемирием на период борьбы с общей угрозой. Участникам различных движений, входящих в ОПО (объединенную патриотическую оппозицию), давно пора понять, что их разделяют символы прошлого, но отнюдь не задачи будущего». Посмотрим теперь глазами Марины Хазановой, забыла ли о символах прошлого патриотическая «улица».

 «Когда я подошла к площади возле телецентра, там уже стояли тысячные толпы с сотнями лозунгов. Я стала обходить группы и читать лозунги. Вот типичные: «ТВ и радио ‒ публичный дом, заражение сио-низмом гарантируется», «Сплотись, обманутый народ, и с трона свалится урод», «Проклятье матерям, давшим жизнь ублюдкам Горбачеву и Ельцину». Далее Марина рассказывает о выступлении поэта Гунько, поставившего толпу в известность, что «Ельцин - это фекалии партии, и он отравил ими всю страну... Иуда Ельцин предал нас. Но Иуда, по крайней мере, удавился, а этот палач народа удавит нас». И толпа скандировала: «Долой Ельцина! Долой! Долой!»

«Я видела, как увеличивается заряд ненависти, как наливаются яростью лица, как сжимаются кулаки...

Чуть поодаль стояли чернорубашечники, представители Союза русской молодежи. Когда я подошла, слушателям предлагалось записываться в отряды народного ополчения, чтобы бороться за восстановление на престоле православного русского царя, а не жидовских наймитов. Поднятые над толпой лозунги предлагали удавить одной веревкой Абрама Яковлева и Козырева Андрея Абрамовича (речь шла, конечно, об Александре Николаевиче Яковлеве и Андрее Владимировиче Козыреве). И здесь тоже скандировали «Иуду повесить!» и размахивали хоругвями... Эмоции накаля-лись. С криком «Долой жидов с телевидения» толпа кинулась штурмовать телецентр, началась пота-совка с милицией, которой почему-то было мало».

(Вторгнусь на минуту в рассказ Марины. Похоже, московские власти и в 92-м жили представлениями 1917: «почта, телеграф, телефон». Небось, даже обрадовались, что не в центре города собрались «непросвещенные» патриоты, а в Останкино, на отшибе. Достаточно сказать, что в разгар событий начальник московской милиции Мурашов уехал с женой на Филиппины. Даже в голову ему, по-видимому, не пришло, что могло бы произойти в России - и в мире, - захвати тогда «патриоты» телецентр и объяви на всю страну, что власть переходит в руки Русского национального Собора! Страшен сон да милостив Бог. На этот раз была в Останкино лишь репетиция штурма. Когда «па-триоты» вернутся в следующем году с оружием в руках, телецентр будет охранять отряд спецназа. Научило, значит, чему-то 12 июня власти. Ничего этого не могла, конечно, знать Марина, потому и удивлялась).

«Какая-то взлохмаченная дама с глазами, вылезающими из орбит, лупила древком знамени милиционера, который не пропускал ее в здание. Группа рядом с ней старалась разбить линию металлических барьеров и кричала «Сионистов к ответу!» и «Где прячется жид Яковлев?» (Здесь уже речь о Егоре Яковлеве, тогдашнем председателе телерадиокомпании). После драки с милицией группа митингующих прорвалась в телецентр и была принята Егором Яковлевым, который согласился начать переговоры о телевизионном времени для оппозиции, но в понедельник, 15 июня».

На следующее утро Марина вернулась в Останкино. И вот что она увидела. «Перед моими глазами раскинулся палаточный городок, обвешанный лозунгами. Я спро-сила одного из палаточников: «Скажите, пожалуйста, а что вы сделаете, если вам не дадут так много вре-мени на телевидении, как вы хотите?» Ответил одно-значно: «Перебьем всех жидов». В это время от дверей телецентра послышалось много раз повторенное: «Жид, жид, жид!». Я бросилась туда. По обе стороны от входа в две шеренги стояли субъекты, часть которых не вполне твердо держалась на ногах. Они рекомендовали себя представителями Русской партии. Каждый входящий в телецентр подвергался оскорблениям. При мне девушка явно славянской внешности попыталась не идти сквозь строй, а выскочить наружу. Не тут-то было, партийцы взялись за руки и прогнали голубоглазую красотку под крики «жид» через весь коридор. Большинство телевизион-щиков шли сквозь строй молча, стараясь не поднимать глаз. Я стояла около получаса и ничего, кроме «Жид, убирайся в Израиль!» – не слышала. Скандировали громко, с лихостью.

Миллионы людей видели по телевизору, как избивали милиционеров, как издевались над телевизионщиками, как плевали в лицо женщинам, как били палками журналистов, вступавшихся за женщин...»

Две гипотезы

Я понимаю, как трудно поверить сегодняшнему читателю в то, что бывает и такая Россия. И в то, что была она рядом с нами не в какие-то допотопные времена после революции Пятого года, а вот, едва двадцать лет прошло. И что живы еще люди, которые в этом участвовали.

Я не о рядовых, не о солдатах реванша. Я о «соборных» генералах, посетивших Останкино и видевших своими глазами, не по телевизору, бушевавшую там расовую ненависть. Их-то как не сжигает стыд за свой «патриотический» народ? Я о Проханове, например, не нашедшем ничего лучшего, выступая перед обезумевшими от темной ненависти людьми (людьми ли?), чем подбросить хворосту в костер этой ненависти: «У нас один враг, одна мировая сионистская гидра нас гложет и жрет». Он-то как может жить с таким мерзопакостным скелетом в шкафу?

Так или иначе, первое, что бросается в глаза при сопоставлении двух событий 12 июня ‒ это цветовой контраст: торжественно братаются на Соборе в Ко-лонном зале «красные» и «белые» генералы оппозиции и беснуется на отшибе, в Останкино, их «коричневая» армия. У нее свои уличные вожаки, которым до лампочки и «красные», и «белые». Не зря же, приехав к ним, ни слова не проронил Проханов о «красно-белом» соборном братании, исключительно про «сионистскую гидру». Не подвела его политическая интуиция, понял, кто здесь хозяева. И не зря не приехала в Останкино обещанная делегация от Собора. Нечего им было там делать.

Короче, генералы и их армия говорили на разных языках, мыслили в разных терминах и даже окрашены были в разные цвета. Повторилась ведь на самом деле в июне ситуация февральского Конгресса РОС. Та же партизанская вольница, только разведенная географически, котлеты, так сказать, отдельно, а мухи отдельно.

Тут возможны две гипотезы.

Первая. «Красно-белые» генералы не контролируют свою «коричневую» армию. Стоит ей выйти на простор самостоятельного действия, она начинает жить своей, совершенно независимой от них жизнью. Если эта гипотеза верна, «патриотическая» интеллигенция играет с огнем. Ибо, если ей и впрямь удастся выпустить из бутылки «коричневого» джинна, он, руководимый своим зоологическим инстинктом, сметет ее со своего пути вместе с ненавистной ему «сионистской гидрой». Понравится ей «Абрам Шафаревич»? Чем лучше «Абрамович Стерлигсон», чем «Барух Эльцан»?

 Вторая гипотеза (к ней все больше склонялась либеральная публика в Москве): никакой пропасти между «красно-белой» интеллигенцией и ее «коричневой» опорой нет. Просто разделение труда. Одни разыгрывали спектакль братания, а другим не было нужды маскироваться – и сущность «патриотической» оппозиции обнажилась в Останкино. Пора, мол, называть вещи своими именами. Как писал известный юрист Андрей Макаров, «многие, несмотря на предупреждения, не верили, а может, просто не хотели верить, что фашизм в нашей стране возможен. Сейчас мы увидели, что и в России он стал реальностью».

Очень многое говорило в пользу второй гипотезы. Ольга Бычкова, тогда корреспондент "Московских новостей", побывала и на Соборе, и в Останкино. Вот ее заключение: «Все, что составляло обязательный фон выступлений на Соборе, что пережевывалось в кулуарах, прорывалось в докладах, но не вошло в программные документы, осело на останкинских турникетах». Еще более поразительным было выступление на Соборе Николая Павлова, заслуженного «перебежчика» и испытанного бойца непримиримой оппозиции: «Девяносто процентов собравшихся здесь, ругают, извините, евреев и только десять процентов учат русских, что надо делать». Немыслимо, кажется, представить себе более чистое экспериментальное подтверждение федотовского приговора. Напомню, его нужно знать, как «Отче наш»: «Ненависть к чужому, ‒ а не любовь к своему ‒ составляет главный пафос современного национализма».

А газеты и журналы оппозиции? Вот что сообщали "Российские вести" 25 июля 92-го: «Подсчитано, что в одной только Москве издается свыше 30 газет и 6 журналов фашистской и антисемитской направ-ленности... В Екатеринбурге, Вологде, Златоусте, Иркутске, Магадане, Нижнем Тагиле, Новосибирске, Тюмени, Махачкале, Днепропетровске, Минске, Нов-городе выходит еще 18... Суммарный тираж только сугубо антисемитских изданий достигает, по некоторым данным, нескольких миллионов экземпляров». Может быть, не генералы «патриотической» оппозиции все это редактируют, но уж наверняка и не темные люмпены. Открыли бы вы хоть столичную газету Русское воскресение, выходящую под девизом «Один народ, один рейх, один фюрер». Публиковала она, в частности, из номера в номер с продолжением «Справочник патриота-черносотенца», с подзаголовками: «Жиды», «Жиды у власти», «Гитлер - человек высокой морали». Обличает ведь хотя бы элементарное знакомство с историей, не правда ли?

«Русский монстр»

Все это страшно убедительно. Нечего было мне практически возразить против второй гипотезы: сверху донизу - все фашисты. И когда я все-таки решил копнуть поглубже, провести серию диалогов с генералами оппозиции, друзья в Москве спрашивали меня перед встречей с тем же Прохановым: согласился бы Томас Манн встречаться с Гитлером? Предостерегали, что после такого «диалога» уважающие себя москвичи перестанут, чего доброго, подавать мне руку. И, тем не менее, не был я до конца уверен, что все так просто. Что-то свербело. Я сейчас приведу кусочек магнитофонной записи этого диалога и оставлю на суд читателя решать, кто был прав и - в конечном счете - какая из двух гипотез верна.

Проханов (П). – То, что сделали с нами, это же преступление. Свалить на голову авторитарной империи демократические институты – мы взорвались, мы уничтожены.

Янов (Я). - Но ведь то же самое сделали с Японией - и ничего. Не взорвалась.

П. - Нет, не то же самое. В Японии демократия была под контролем американских штыков.

Я. - Но ведь американцы довольно скоро ушли. Что помешала бы японским реваншистам взяться после их ухода за старое?

П. - Так американцы же японских патриотов повесили или заморили в казематах. Да и не осталось ничего к тому времени от японской империи. Она была разгромлена. А мы победили!

Я. - Да, и поэтому у них есть демократия, а у нас нет? И продолжительность жизни у них вдвое дольше, чем у нас? И уровень благосостояния вчетверо выше? Бедные, пострадавшие от демократии японцы. Ладно, оставим это, американских штыков у нас нет и не будет. Придется разбираться самим. Вы, реваншисты, раскололи страну. И все из-за того, что она больше не простирается на 1/6 часть земной суши, всего лишь на 1/8. Россия, между прочим, и сейчас вдвое больше и США, и Китая. Я не говорю уже, что есть в мире страны и поменьше этих гигантов. И ничего, живут как-то. А вы страдаете, предали, мол, нас, продали. Такая у вас, видите ли, территориальная клаустрофобия, ну, никак невозможно жить на 1/8. Как бы то ни было, однако, страна расколота. Так долго продолжаться не может. Взрыв назревает. Что делать?

П. - Дать нам, русским патриотам, немедленный выход во все эшелоны власти, политики и культуры. И тогда мы этой угрюмой, закупоренной в массах русского населения национальной энергией, которая, вы правы, еще немного - и может превратиться в энергию взрыва, может стать национальным фашизмом, будем управлять.

Я - Но, Александр Андреевич, вы ведь сами признаете, что национальная энергия, о которой вы говорите, - дикая, фашистская, коричневая энергия. Откуда же у вас уверенность, что «тонкая пленка русской культуры», как называете вы себя и своих товарищей, справится с этой энергией? Вы ведь все время подчеркиваете хрупкость вашей «пленки». Где в таком случае гарантия, что не найдет коричневая энергия других лидеров, покруче вас. Скажем прямо, нацистских лидеров, не будем называть имен, вы их знаете лучше меня. И знаете, что в их глазах вы и сами кажетесь либералами и предателями национального дела. В конце концов, жирондисты стали жертвами якобинцев, и меньшевики жертвами большевиков, хотя и вместе боролись. Не может ли так случиться и с вами?

П. - Конечно, но ответственность за рецидив крайних форм русской национальной энергии несет не патриотическая интеллигенция, которая пытается дать ей канал, имя, лексику, управляемые формы, а та слепая, вульгарная политология, которая рядится сейчас в мундиры высоколобых Шеварднадзе и Яковлевых... Едва они уничтожат тонкую пленку русской культуры, русская национальная энергия станет дикой. Она будет помещена в огромные индустриальные регионы бастующих заводов, в блатные зоны Сибири, и оттуда вылезет русский монстр, русский фашизм, и вся эта омерзительная, близорукая, бесовская победительная демократическая культура будет сметена.

Я. - Но ведь все-таки не Шеварднадзе приезжал в Останкино разглагольствовать о «сионистской ги-дре». Это и есть лексика, которую вы пытаетесь дать «русскому монстру»? И вообще, кто бы ни помог ему вылезти, будет он страшен для России, если не смертелен, как Гитлер для Германии. Этого вы не боитесь?

П. - Мы уже ничего не боимся, мы живем после конца, мы прошли все гильотины, все голгофы, нам нечего терять.

Я. – Вам может быть, но о России-то вы подумали?»

Поскольку продолжалась эта дуэль больше двух часов, я не стану больше утомлять читателя дальней-шими подробностями. И без них, кажется, ясно, что никакой Проханов не фашист. Он – игрок, азартный, рисковый, замечательно красноречивый, хотя и выспренний, «соловей Генштаба», как сказала про него Алла Латынина, известная в свое время не меньше своей дочери сегодня. Он даже не скрывает, что фашизм – карта, на которую он поставил, его козырной туз. Добивается он власти, авторитарной, имперской, руководимой тем, по его словам, что «на нашем сленге называется русской идеей». Если для того, чтобы такой власти в России добиться, надо пойти на риск русского фашизма, Проханов готов. Он знает, что гарантии нет, что игра смертельно опасная, но это его игра. А уж что там может случиться с Россией, тем более с миром, его не волнует. «НАМ нечего терять». Надеюсь, читателю будет теперь легче судить, какая из гипотез ближе к истине. Что до пользы моих диалогов с лидерами непримиримой оппозиции, скажу, что на самых азартных из них, вроде Зюганова или Жириновского, мои аргументы никак, конечно, не подействовали, но некоторые, не буду называть имен, прислушались и даже «разоружились».

Крушение кумира

Мы расстались с Александром Стерлиговым в разгар его звездного часа, когда ничто, казалось, не могло омрачить его репутацию генерала на белом коне, прискакавшего спасать «патриотическую Россию», став символом преодоления «исторического раскола страны на белых и красных». Ну, право, не генерал, а новый генералиссимус.

Ошибка его состояла в том, что он, в отличие от предшественника, поверил в свою судьбу единолично-го вождя, не обезвредив предварительно своих соперников. В частности, не принял он в расчет «перебежчиков», не понял, что копать под него они начнут тотчас же, и предлог сокрушить нового кумира найдут очень быстро. Конкретно выглядел он так.

Падение «правительства измены» считалось к тому времени делом предрешенным. Оппозиция в Верховном Совете уже вынудила Ельцина «сдать» Гайдара, сдаст и Черномырдина. Но что потом? Развивать успех, попытавшись свалить самого Ельцина? Или предложить президенту фейковый компромисс - заменить «правительство измены» коалицией, составленной из людей Стерлигова, слегка разбавленной статистами из «Гражданского союза» Вольского?

Именно такой «коалиционный» маневр и привел к власти Гитлера. Он не пошел на конфронтацию с президентом Гинденбургом. В январе 1933-го он предложил ему коалицию - и выиграл. Вдохновленный, надо полагать, этим историческим опытом и вообразив себя единоличным вождем оппозиции (что после июньского торжества на Соборе казалось совершенно естественным), Стерлигов заявил, что предлагает Ельцину сделку – коалиционное правительство (с собой в качестве премьера) в обмен на неприкосновенность его президентства. «Перебежчики» тут же обвинили его в превышении полномочий. И «белые», к удивлению Стерлигова, их поддержали. Они требовали свержения «оккупационного режима», а не одного лишь «правительства измены». Два слова меняли всю диспозицию.

А «патриотические» массы требовали еще большего. Национальной революции они требовали. Выражая их настроения, темпераментный Эдуард Лимонов рвал и метал. Какие могут быть сделки с «оккупационным режимом»? Как писал он в "Дне": «Мы все, без сомнения, скоро умрем, если не поднимемся сейчас же на национальную революцию». И тут же объяснял, что именно имел он в виду: «Мы не хотим вашу либерально-демократическую интернационалистскую Россию. Нам нужна национальная Россия, от Ленинграда до Камчатки только русский язык и русские школы. Мы хотим русифицировать страну национальной революцией».

Никто еще до Лимонова не сформулировал так графически, что на самом деле «национальная революция», которой добивались «патриоты», означала гражданскую войну. Можете представить себе, сколько крови понадобилось бы пролить в России с ее двунадесятые языками, чтобы отнять родной язык у татар, у башкир, у черкесов - о чеченцах я уже и не говорю? А «красно-белый» Сергей Бабурин подзуживал, предлагал «вспомнить о русской миссии, о тайном судьбоносном предназначении нашего народа».

 Ясно, что закоперщиками всего этого грома, внезапно разразившегося над головой Стерлигова, были «перебежчики», неожиданно объявившие о создании конкурирующей политической организации - Фронта национального спасения. ФНС намерен был добиваться головы Ельцина, а не какой-то сомнительной правительственной коалиции под эгидой этого «национал ‒ предателя». И добиваться ее легитимным способом - через Верховный Совет, где у него были сильные позиции.

Стерлигов сделал последнюю попытку удержаться на поверхности, сославшись на июньскую программу, предусматривавшую создание такого Фронта как составной части своего Собора, но лидер «перебежчиков» Илья Константинов и слышать об этом не хотел. Он ведь шел не только на штурм Кремля, но и на перехват лидерства. И оба сопредседателя Собора Зюганов и Распутин его поддержали. Более того, весь состав Президиума Собора, включая Баркашова, отмежевался «от заявления Стерлигова, на которое никто его не уполномочивал». Поддержка ВС, обещанная Констан-тиновым, оказалась для непримиримых соблазнительной приманкой.

И. В. Константинов

Так вчерашний генералиссимус был разжалован в рядовые. Это был, как мы знаем, не первый случай в советской истории. Но предшественника Стерлигова разжаловали все-таки после смерти. И самым обидным для развенчанного кумира было, наверное, отречение Шафаревича, еще в июне певшего осанну «единственному профессионалу», знающему, как спасти Россию. А уже в октябре Шафаревич вдруг оказался в первых рядах его разоблачителей: «Как я слышал, Стерлигов работал в пятом управлении КГБ, боролся с инакомыслящими. Может, и я был его подопечным... Слова о «правительстве измены», звучавшие на Соборе в Колонном зале, заменились разговорами о сотрудничестве с правительством. Генерал сначала вошел в оргкомитет Фронта, потом в интервью Невзорову объявил Фронт одной из структур Собора, а потом в интервью Киселеву сказал, что не может с Фронтом сотрудничать по причине его коммунистического уклона. Мне кажется, что надежда на генерала Стерлигова была жизнью опровергнута». Профессор немножко перепутал, что чем «заменилось». Простим его за преклонностью возраста. Главное, что пнул низверженного кумира.

История реваншистской оппозиции после путча на этом, впрочем, не завершилась. Впереди ведь еще 93-й.