Все записи
МОЙ ВЫБОР 07:15  /  31.01.20

461просмотр

Aлександр Янов: Русская идея. От Николая I до Путина. Книга третья (1990 — 2000) Глава 18 Путин. На дальних подступах

+T -
Поделиться:

Интерес к фигуре Путина понятен. Наряду с Горбачевым и Ельциным, он один из трех ключевых персонажей, определивших судьбу России в последние четверть века. А судьба эта в высшей степени загадочна: ни в одной из европейских стран бывшей советской империи не случилось за эти четверть века ничего подобного тому, что произошло в России. Разумеется, массовая демократическая мобилизация сопровожда-ла крушение коммунизма повсюду. Но нигде, кроме России, не завершилась она - диктатурой.

Добавьте к этому и вторую загадку. Как Горбачев, так и Ельцин явились из партийных верхов, что не помешало обоим стать демократами. Путин пришел «из низов» – из затхлого вербовочного офиса КГБ в Дрездене – и стал диктатором. Мудрено ли поэтому, что не счесть журналистов, историков, политологов и просто свидетелей эпохи во всем мире, предложивших нам свои объяснения этих соблазнительных загадок. Большинство, конечно, заинтересовалось загадкой личностной. Есть, однако, и такие, что ищут ее разгадку в истории России.

А что бросается в глаза при взгляде на эту историю? Разве не странная ее ДВОЙСТВЕННОСТЬ? С одной стороны, вековая самодержавная диктатура и крестьянское рабство, резко отделяющие ее от Европы, с другой – бессмертное и совершенно европейское культурное созвездие XIX века. Что читают, чью музыку слушают, чьи пьесы ставят в Европе и полтора столетия спустя? Разве не стоят там вровень с мировой классикой Толстой, Достоевский, Мусоргский, Чайковский, Чехов? И нельзя уже без них представить себе сегодняшнюю Европу. Что же у нас получается? Словно о двух разных странах речь.

«Парадокс Кюстина»

Это то, что бросается в глаза каждому. А сколько открывается тому, кто копнет глубже? Иные ведь и старика Кюстина (Empire of the Czar: A Journey ThroughEternal Russia. 1837) потревожили.Особенно страшноеего заключение: «Обо всех русских, какое бы положение они ни занимали, можно сказать, что они упиваются рабством». Не обратили, однако, внимания Кюстин и его сегодняшние поклонники, что наблюдал он Россию всего лишь год спустя после публикации Философического письма Чаадаева и через двенадцать лет после восстания декабристов, т.е. русских, посвятивших жизнь свободе своей страны. Оказывается, рядом с той «рабской» самодовольной Россией, которую столь проницательно разглядел Кюстин, жила и другая - самокритичная, европейская, о существовании которой он даже не догадывался.

Запомните, читатель, этот парадокс (назовем его «парадоксом Кюстина»), мы еще не раз будем к нему возвращаться, пытаясь выяснить, каким образом сопрягается он с загадками современной российской истории и с фигурой Путина.

Точнее всех, я думаю, интерпретировал этот парадокс один из самых замечательных эмигрантских мыслителей Владимир Вейдле. «В том-то и дело, - писал он, - что Мусоргский или Соловьев глубоко русские люди, но в такой же мере они люди Европы. Без Европы их не было бы. Но не будь их, и Европа была бы не тем, чем она стала». Удивительно ли, что естественным разрешением этого парадокса казалось Вейдле и его единомышленникам, русским европейцам, самое простое: «задача России в том, чтобы стать частью Европы, не просто к ней примкнуть, а разделить ее судьбу»?

И действительно, если забыть на минуту, что писалось это в 1956 году, когда еще не так давно умер Сталин, и железный занавес между Россией и Европой, воздвигнутый им, казалось, навсегда остался ‒ и впереди еще были Берлинская стена и Карибский кризис, если забыть обо всем этом, разве не было единственным разрешением «парадокса Кюстина» то, что предложил Вейдле? Что не может быть Россия великой державой вне Европы? Не в самодержавной диктатуре же и тем более – не в «упивании рабством» ее величие.

Едва рухнула, однако, Берлинская стена – и с нею очередная, сталинская на этот раз, самодержавная империя, – как выяснилось, что далеко не всем в России очевидно разрешение «парадокса Кюстина», предложенное Вейдле. Более того, оказалось, что для многих никакого такого парадокса вообще не существует. Ибо, как это ни странно, именно в диктатуре и в рабстве и есть, по их мнению, величие России.

Вот голос этих многих (расцвеченный, конечно, соблазнительными романтическими красками): «Иосиф Сталин - плод религиозного сознания русских. Соединение земной личности с ее небесным проявлением делает эту личность непоругаемой. Икона Сталина продолжает и сегодня сиять в своей восхитительной божественной красоте». Это из речи Проханова о «ми-стическом сталинизме».

Понимаю, тон, как всегда у него, невыносимо выспренний, раздражает. Но если на минуту отвлечься от тона и от реалий, увидим, что, по сути, говорит-то Проханов то же самое, что два столетия назад – Карамзин. Пусть имел в виду Карамзин совсем других царей, пусть для такого кровавого пятна, как родоначальник русского самодержавия и в этом смысле – предшественник Сталина Иван IV, умел он найти подходящие слова: все-таки был он, говоря словами Вейдле, «человек Европы», но смысл, СМЫСЛ его речей был тот же – прохановский. Судите сами: «Самодержавие основало и воскресило Россию, с переменою государственного устава она гибла и должна погибнуть... Самодержавие есть Палладиум России. Целость его необходима для ее счастья».

Вот в этом противоположении двух фундаментальных российских нарративов (не избегнуть мне на этот раз чужого слова, очень уж по-карамзински звучит его русский эквивалент «повествование») – в признании или в отрицании «парадокса Кюстина» – только и возможно, думаю, понимание истории. Никто не сказал этого строже и проще перед лицом Карамзина, чем Пушкин: «Итак, вы рабство предпочитаете свободе».

Как бы то ни было, два этих предложения, два полюса ‒ Вейдле и Карамзина, ‒ между которыми мечется в цивилизационной своей нестабильности Россия, и есть для меня, как уже знает читатель, главный критерий, с точки зрения которого оцениваю я все, что пишут и говорят о России и Путине.

Пусть и следа не осталось от сталинского железного занавеса, пусть нового Карибского кризиса и на горизонте не видно, но в том, что я читаю сегодня, о «парадоксе Кюстина» по-прежнему никто не вспоминает. Словно забыли, что не было еще ни одной диктатуры в России, которая не сопровождалась бы оттепелью (или перестройкой). И не так уж, возможно, далек час, когда придется миру иметь дело с другой Россией, с Россией Вейдле. Как станет он строить отношения с ней? Неужто, так же, как с недавно миновавшей, горбачевской? Измельчали мы так, и не по зубам нам больше великие вопросы? Вот лишь несколько современных примеров.

Краткий обзор

Вот Карен Давиша, американский политолог, посвятившая изучению России всю жизнь (Karen Davisha. Putin's Kleptocracy. Who Owns Russia. 2014).Она тоже в итоге склоняется к мнению Кюстина: не дано России избавиться от произвола власти, от рабства. В частности, впрочем, исходит она из того, что КГБ играл значительную роль в частном бизнесе еще задолго до коллапса СССР. Еще важнее, что вывез КГБ, она утверждает, «в оффшоры деньги партии, искалечив, таким образом, режим Горбачева». Здесь, по ее мнению, корни гебешной клептократии, т.е. тотального разграбления страны «ПОД ПРЕДЛОГОМ (выделено мной. - А. Я.) восстановления величия России». И потому, заключает она, Путин «не более чем вор»

Этому, правда, противоречит утверждение путиниста-расстриги Г. О. Павловского, которое она цитирует: «Путин принадлежит к очень распространенной, но политически невидимой группе, которая с конца 1980-х ищет возможность реванша в связи с распадом Советского Союза». Давиша не верит. И, по-хоже, зря. Да, Павловский ошибается по поводу «невидимости» группы реванша, в конце концов, группа эта устроила в августе 1991-го очень даже видимый путч против Горбачева, и Путин (тогда еще при Собчаке) не мог быть даже в числе сочувствующих. Но Павловский не ошибается насчет «распространенности» реваншистских идей в России. И, состоя в стратегах раннего Путина, он вполне мог наблюдать зарождение в нем этих идей, которые со временем могли стать и определяющими.

Но Давиша уже заряжена на свою «клептократическую» гипотезу. И потому заключает, что «Пу-тин и его окружение С САМОГО НАЧАЛА (выделено мной. - А. Я.) строили авторитарный режим, дающий им возможность безнаказанно грабить страну», а «восстановление величия» – это всего лишь, как мы уже слышали, предлог, обеспечивающий поддержку националистически настроенной общественности и масс. Короче, скорее – бандитская шайка, чем идейная группа. Мне эта гипотеза кажется несколько наивной для такой советологической «волчицы».

Наша соотечественница Маша Гессен (The ManWithout a Face. 2012)не так наивна, конечно. Но она тоже думает, что Путин обыкновенный жлоб, человек без лица, случайно попавший на вершину власти в хаосе крушения СССР. И группа его объединена лишь «неконтролируемой жадностью», которую она называет pleonexia, перечисляя 20 официальных резиденций, 58 самолетов, 4 яхты и часы на 700 тыс. долларов. Много ли Вы видели, однако, читатель, случайных людей, сумевших стать «национальными лидерами» великой державы и удержаться на ее вершине полтора десятилетия?

Куда сложнее портрет Путина, нарисованный моей старой знакомой Фионой Хилл в соавторстве с Клиффордом Гэдди (Fiona Hill and Klifford Gaddy. Mr. Putin:Operative in the Kremlin. 2013).У них Путин постоянно снует между шестью (!) собственными ипостасями: Государственник, Человек Истории (в смысле: преклоняющийся перед государственными людьми царских времен), Выживатель (Survivalist), Аутсайдер (в смысле: не москвич, не аппаратчик, даже не типичный офицер КГБ), Сторонник свободного рынка и Оперативник (добивающийся преданности посредством манипуляций, подкупа и шантажа). Неясным остается лишь, как из всей этой смеси получается диктатор.

На другом, апологетическом, полюсе голосов тоже хватает. Вот Николай Леонов, бывший главный аналитик КГБ, которого цитирует та же Давиша. Этот, невольно подтверждая догадку Павловского, считает Путина главой «ордена патриотов и сторонников сильного государства, основанного на вековой традиции и рекрутированного историей для возрождения великой державы». Но вяжется ли эта великодержавная риторика с той же клептократией? «Великая клептократическая держава» – звучит странновато, не правда ли? Особенно в сочетании с «рыцарским орденом, рекрутированным историей».

Не так патетически, но более реалистично вспоминает Путина бывший глава Петросовета Александр Беляев, которого цитирует журналист Бен Джуда (Ben Judah. Fragile Empire: How Russia Fell In and Out ofLove With Vladimir Putin. 2013): «Путин был экспертом в обретении друзей и был лоялен к друзьям. Он блестящий знаток человеческой натуры и очень хорош в тактике».

Сам Джуда так суммирует смысл своей книги: «Что привело Путина к власти и позволило ему сохранить ее, это способность контролировать вечный российский кошмар тотального коллапса». Другими словами, Путин ‒ циник, ловко эксплуатирующий страхи соотечественников. Означает ли в этом случае заголовок книги, что Путин утратил эту ключевую «способность контролировать» страну (fell out of love)? Автор склоняется к тому, что да, означает. Пока что российская реальность не подтверждает его оптимизм.

Но все это, да простят меня уважаемые авторы, ни на йоту не приближает нас к объяснению того, что произошло с Россией за полтора путинских десятилетия. В самом деле, Россия пережила за эти годы коренное изменение самого вектора своего развития - от состояния, близкого к интеграции с Европой, сопровождавшегося каскадом реформ и замечательно быстрым ростом экономики (с 196 миллиардов долларов ВВП в 1999 году до 2,1 триллионов в 2013), до конфронтации с Европой, сопровождающейся стагнацией и нулевым ростом. И все это время диктатор оставался «вором», как думает Давиша, или «жлобом», как думает Гессен? Как же в этом случае объяснить всю эту динамику, всю загадочную трансформацию, пережитую за это время страной, которую он возглавляет?

Скажут: Путин здесь ни при чем, это все цены на нефть? Но ведь опять не получается. В первый президентский срок Путина, когда сближение с Европой было максимальным, нефть продавалась в среднем по 35 долларов за баррель, но темпы роста экономики были стремительными, во второй срок, когда сближение забуксовало, цены в среднем стояли на отметке 65 долларов, но рост экономики замедлился, а в недавние годы, когда отношения совсем испортились, и цены на нефть превысили 100 долларов за баррель, экономика впала в стагнацию. Так от чего зависят успехи России – от цен на нефть или от степени ее сближения с Европой? Стоило нам ввести в уравнение еще одну переменную - и картина переменилась. Выходит, что от сближения с Европой зависит не только культурное величие России, но и элементарная эффективность ее экономики?

Проблема одиночества

Боюсь, ускользает Путин от упрощающих определений, вроде «вора» или «жлоба», есть у него идейная подоплека, способная, причем, к эволюции, и человек он скорее сложносочиненный, как предположили Хилл и Гэдди (хотя и снует он совсем не между теми микрокомпонентами, которые они ему приписали, но между теми же двумя макро-блоками, между которыми на протяжении столетий колеблется его сложносочиненная страна). В сегодняшней реальности называются эти блоки: «Российская Федерация как часть Европы» и «Российская Империя, в одиночестве бороздящая просторы мировой политики» (как бороздили их еще в первой половине XX века Британская, Французская, Бельгийская, Голландская или Португальская империи).

Что-то случилось, однако, во второй половине века: вековые европейские империи вдруг стали выглядеть анахронизмом. И дело не только в том, что все эти империи, так или иначе, распались. Важнее, что, едва избавившись от своих империй, все эти страны, кроме России, словно и впрямь услышав грозное предостережение Чаадаева об опасности ОДИНОЧЕСТВА «в мировом потоке», избавились от такого одиночества, объединившись. Не услышала это предостережение одна Россия, которой, собственно, и завещал его (какая ирония!) Чаадаев. С этим, похоже, и связана действительная проблема Путина.

«Две души в душе одной»

Как знает читатель, знакомый с логикой этой книги, я не первый и даже не десятый, кто говорит о ДВОЙСТВЕННОСТИ России. Вся философская и политическая мысль России XIX, самого плодотворного в русской истории века, была, по сути, посвящена обсуждению этой проблематики. Я лишь дал этой двойственности имя «Испорченная Европа». Здесь не место говорить о происхождении этой «порчи»: мы с читателем подробно выяснили его еще в трилогии «Россия и Европа, 1462-1921», затронули и в первой книге «Русской идеи». Здесь, в преддверии ее последней, четвертой книги, посвященной ее истории в годы правления Путина, примем эту двойственность как данность. Тем более, что именно нам выпало на долю несчастье - или привилегия - наблюдать ее проявление собственными глазами.

Краткий обзор новейшей западной литературы о Путине, с которого я начал эту главу, свидетельствует, мне кажется, об одном: мало кто на Западе – да и в России – сегодня понимает, что имеет дело, по сути, с ДВУМЯ противостоящими друг другу Россиями. И что писать о Путине, не отдавая себе отчета в том, какую именно из этих двух он представляет, беспредметно. Да, для сиюминутного анализа это, быть может, не так и существенно, но для будущего России - и мира, для оттепели, которая неминуемо наступит, как всегда наступала она в русской истории после каждой диктатуры, это первостепенно важно.

Европейская Россия сокрушила советскую империю, евразийская пытается ее воссоздать (насколько это в современном мире возможно). Исключительная мощь имперского реваншизма объясняет загадочность поведения России в посткоммунистическом мире (ни в одной из распавшихся во второй половине европейских империй ничего сопоставимого не было). Какую из этих двух Россий представляет Путин, и до какой степени представляет - вот в чем, повторяю, на самом деле вопрос. К сожалению, никому из упомянутых авторов он в голову не пришел.

«Невводилы победили»

Так назвал свою недавнюю статью один из ярчайших идеологов евразийской России Александр Дугин. «Невводилы» – это, на его языке, противники открытого введения российских войск в Украину, предатели его имперской мечты, «шестая колонна», окружающая Путина (хотя временами кажется, что относит он к ней и самого Путина). Во всяком случае, один пассаж не оставляет в этом сомнений. «Те, кто нами правит, - пишет Дугин, - нас ненавидят и боятся. Это факт». В результате их нерешительности и страха «Украина перешла в лагерь врагов, блокировав саму возможность нашего имперского возрождения. Россия оказалась в капкане». Но самое интересное дальше. «Тем самым, – продолжает Дугин, – Россия так и не ответила на вопрос: «Тварь я дрожащая или право имею».

Эта отсылка к «Преступлению и наказанию» Достоевского как лучом света осветила переживания Дугина и самого Путина. И расхождение между ними тоже. В одной из глав этой книги я заметил мимоходом, что описал этих персонажей, быть может, еще Федор Михайлович. Дугин подтвердил. Да, они понимают, подобно Раскольникову, что вторгаясь в Украину и аннексируя Крым, они совершают злодеяние. Но наполеоновский комплекс вынуждает их его совершить. Разница лишь в том, что Дугин уверен: Россия (в силу своего мессианского предназначения) «право» на преступление имеет, а Путин - не уверен. Во всяком случае, чувствует, что есть порог, созданный Горбачевым и Ельциным, «его же не прейдеши». В его случае порог этот - «холодная война» с Западом, отмененная его предшественниками. Дугин-то спит и видит ее возобновление, он и перед ядерной войной не остановился бы (см. Приложение «Янов vs Дугин. Диалог о будущем России»). А для Путина остатки лояльности к предшественнику, которому он обязан своим фантастическим карьерным взлетом, оказывается, непреодолимы.

И это возвращает нас к Ельцину, к началу путинского взлета на вершину, к временам, когда был он к ней лишь «на дальних подступах» и судьба его полностью зависела от воли царя Бориса. И царь был милостив к нему. К этому мы сейчас и перейдем (оставив дальнейшее развитие темы Дугин vs Путин четвертой книге «Русской идеи»).

Первый звонок

Впервые мысль о наследнике «для сохранения преемственности курса и власти» пришла в голову Ельцину, по-видимому, еще в середине его первого срока. Известно, во всяком случае, его восклицание: «Я нашел себе преемника!» летом 1994 года, во время посещения Нижнего Новгорода после знакомства с его молодым – и образцовым – мэром.

Ничего удивительного. Тридцатичетырехлетний богатырь, кудрявый красавец, любимец города, мэр этот тотчас покорил царское сердце. Тем более, что город был трудный – «закрытый» при советской власти, – напичканный военными заводами. Для убежденного демократа справиться с таким городом, да еще с рейтингом 70%, было в то время событием поистине экстраординарным. Короче, вопрос о «наследнике» был решен в ту же минуту. Звали наследника Борис Немцов.

Во всяком случае, Ельцин взял Немцова с собой в Америку, где без колебаний рекомендовал его Клинтону как своего преемника. Вскоре, то же самое повторилось в Германии, где он был представлен в этом качестве канцлеру Колю. 

Б. Е. Немцов

Не менее, однако, важно то, что с момента своего знакомства с Немцовым Ельцин твердо решил, что наследовать ему будет человек, как он, - демократ. Пусть не обязательно Немцов, царское сердце переменчиво, но непременно молодой. Мужчинам в возрасте путь в это сердце был заказан, как еще предстояло узнать и командарму Лебедю с его «брутальной харизмой», и мэру Москвы Лужкову с кепкой, прикрывавшей безнадежную лысину, и фавориту трудящихся масс «дедушке» Примакову.

Так или иначе, Немцов выпал из тележки, едва он открыто пошел против царской воли. В начале 96-го, когда Ельцин не был еще готов к замирению в Чечне, а бунт демократов в Президентском совете достиг точки кипения (многие из них, как мы помним, покинули совет), Немцов самовольно собрал у себя в Нижнем Новгороде миллион подписей за мир и доставил мешки с подписными листами к Спасским воротам Кремля. Это был своего рода перформанс. Столь демонстративной нелояльности Ельцин «наследнику» не простил. Впрочем, он не был злопамятен и после выборов (и прекращения войны в Чечне) приложил много сил, чтобы соблазнить Немцова должностью вице-премьера в правительстве, даже дочь свою Татьяну послал в Нижний его уговаривать, но из числа преемников его исключил.

Опять импичмент?

Предубеждение против людей в возрасте у Ельцина, однако, осталось. И когда старый верный премьер Черномырдин начал проявлять - или так Ельцину померещилось - президентские амбиции, царь его в марте 98-го уволил и назначил вместо него совсем уже молоденького Сергея Кириенко, «киндер-сюрприз», как тотчас окрестили его в прессе (Путина царь уже краем глаза тоже приметил и поставил в июле 98-го в обход многих заслуженных генералов во главе ФСБ). Неопытный Кириенко, конечно, не смог совладать с откровенной враждебностью Думы (а «думский курс, – таково было заключение Гайдара, – был вполне очевидно направлен на развал финансовой стабильности»), и кончился весь этот молодежный эксперимент августовским дефолтом.

Призванного обратно Черномырдина Дума, как мы помним, не приняла, роспуска не испугалась, страна бурлила (помимо всего прочего, в связи с событиями в Косово начиналась тогда в России первая в постсоветское время «патриотическая истерия», о которой глава семнадцатая) и пришлось призвать «красное» правительство Примакова. Чем это кончилось, мы уже знаем. Чего мы еще не знаем, это то, что в связи с увольнением Примакова Дума вспомнила старую, подзабытую с 92-го года тактику отчаянной игры ва-банк. 15 мая 99-го, через три дня после отставки «красного» правительства состоялось голосование по началу процедуры отрешения президента от власти (импичмент). Только на этот раз обвинений было выдвинуто целых пять: развал СССР, государственный переворот октября 93-го, чеченская война, подрыв обороноспособности страны, геноцид русского народа.

Нужно ли говорить, что последняя попытка импичмента кончилась не лучше для его организаторов, чем первая? Ни один из пунктов обвинения не собрал 300 голосов, необходимых для отрешения президента. Короче, пшиком она кончилась. Летописец реванша изобразил, впрочем, и это сокрушительное поражение как победу оппозиции. Каким образом? Оно сорвало, оказывается, «сохранение пожизненной власти Ельцина под видом «переизбрания» на третий срок или реставрации монархии под его регентством». И пишет же такое человек в 2007 (!) году, УЖЕ ЗНАЯ, что несколько месяцев спустя после провала импичмента ушел Ельцин досрочно, отказавшись досидеть у власти до окончания даже ВТОРОГО своего срока. Поистине «треснувшее зеркало»...

Рывок Лужкова

И, кстати, уже твердо решив уйти досрочно, Ельцин публично подтвердил 6 июля 99-го то, о чем раньше мы могли только догадываться: «В России должна родиться новая власть – молодежь с новыми государственными идеями – при сохранении, конечно, преемственности курса». И для своих, как немедленно стало известно прессе, добавил: «Кандидатуру Лужкова мы не обсуждаем». Словно бы для того, чтобы подтвердить свою решимость, в самый день отставки Примакова Ельцин назначил и.о. премьера молодого министра внутренних дел Сергея Степашина.

И в первом же своем официальном заявлении Степашин сказал: «Величие России должно строиться не на силе, не на пушках, а на культуре, на интеллекте». Вот вам и «новая государственная идея». Степашин представлял европейскую Россию. Удивительно ли, что демократы поддержали его единодушно?

С. В. Степашин

Сергей Юшенков не колебался: «Какие еще нужны доказательства? В течение десяти лет Степашин не менял своих демократических убеждений». Как заметил по этому поводу обозреватель «Литературной газеты» Олег Мороз, «редко про какого генерала такое можно услышать» (Степашин был генерал-полковником милиции). Немцов заявил в Лондоне: «Сергей Степашин - современный либеральный политик, близкий по своим взглядам социал-демократам. Его правительство более прогрессивно и более современно, чем правительство Примакова». Гайдар обратился к Ельцину с просьбой «сохранить правительство Степашина».

Это самая загадочная история тех решающих месяцев: чем не подошел Ельцину Степашин, молодой, высокий, красивый, абсолютно надежный. Тем более что он стремительно набирал очки в общественном мнении. Опрос начала августа показал, что Степашин выигрывал у Лужкова, у Зюганова, у Явлинского, уступая только Примакову. За полтора месяца! И в Кельне «большая восьмерка» его приветствовала, и Дума не отвергла его, как Черномырдина. Но... царская душа - потемки.

 Москва, ул. Гурьянова, д. 9. 9 сентября 1999 г.

Так или иначе, московский мэр решил почему-то, что именно тогда настал его час. Начал он с требования наказать виновников «предательского Хасавюрта»: «С этого началось воровство людей, выкупы, рабство, бандитизм, и вот теперь террор». В Хасавюрте генерал Лебедь подписал соглашение о прекращении огня с Масхадовым. А террор, о котором говорил Лужков, действительно был, хотя никто не мог тогда объяснить, откуда он взялся. Лужков, однако, немедленно приписал его чеченцам. Чтобы читателю было легче понять, в каком состоянии была в этом кошмарном «месяце взрывов» страна, придется прервать наш рассказ о рывке Лужкова и вкратце напомнить, о чем речь.

31 августа 99-го произошел взрыв в торговом центре на Манежной, 4 сентября был взорван дом в Буйнакске (погибло 64 человека), 9 сентября – взрыв в девятиэтажном доме в Москве на ул. Гурьянова (погибло 106 человек), 13 сентября – взрыв в восьмиэтажном доме на Каширском шоссе (погиб 131 человек), 16 сентября – взрыв в Волгодонске (17 погибших). То было страшное время: никто нигде больше не чувствовал себя в безопасности. Но кончилось оно так же внезапно и непонятно, как началось.

23 сентября прекратил всеобщую панику таинственный инцидент в Рязани, где жильцы обнаружили в подвале своего дома мешки с сахаром, из которых торчали провода, и вызванная милиция нашла в мешках взрыватель и часы, установленные на шесть утра. 24 сентября министр внутренних дел, а вслед за ним и недавно назначенный премьером Путин призвали перепуганное население к бдительности. Но в тот же день представитель ФСБ заявил, что никакой опасности не было, в мешках был обыкновенный сахар, проходили учения. Странные, согласитесь, учения, о которых не знали ни полиция, ни министр, ни даже премьер! И откуда в сахаре взрыватель и часы? И, главное, почему после того, как «учения» были обнаружены жильцами одного дома в Рязани, взрывы ПО ВСЕЙ СТРАНЕ прекратились, словно их и не было? Между тем, погибли люди, много людей. По Москве поползли слухи о скорой отставке Путина.

 А. А. Масхадов и А. И Лебедь. Подписание Хасавюртовских соглашений

Для нас, однако, важно здесь, что уже в начале сентября Лужков был уверен, что знает ответ: виноват «предательский Хасавюрт», не добили, то есть, уже разгромленных в 96-м году чеченцев (напомню, что 6 августа 96-го «разгромленные» чеченцы штурмом взяли Грозный и деморализованные федералы отступали по всему фронту). Но Лужкова подробности не интересовали, он знал, повторяю, ответ: дома взрываются из-за «предательского Хасавюрта». Кто они, однако, эти предатели? Генерал Лебедь, подписавший соглашение о прекращении огня? Но в хасавюртском соглашении было всего несколько фраз. Настоящий «Договор о мире и принципах взаимодействия между Российской Федерацией и Чеченской республикой Ичкерией» был подписан 12 мая 1997 года президентом Ельциным. И центральный его пункт гласил: «Высокие договаривающиеся стороны, желая прекратить вековое противостояние, стремясь установить прочные, равноправные и взаимовыгодные отношения, договорились строить свои отношения в соответствии с общепринятыми принципами и нормами международного права и навсегда отказаться от применения и угрозы применения силы при решении любых спорных вопросов».

    

Е. М. Примаков                   Ю. М. Лужков                      С. Л. Доренко   

Может ли быть сомнение, что «предательский Хасавюрт» был в устах Лужкова лишь псевдонимом этого Московского договора и предателем был для него Ельцин? И что на самом деле бросил он открытый вызов не только курсу на мир с Чечней, но и чести России, воплощенной в подписи ее президента? И что прав был пресс-секретарь Ельцина Дмитрий Якушкин, когда сказал, что «кое-кто хочет использовать взрывы домов, чтобы захватить власть»? Тем более, что, выступая 17 сентября в Бауманском институте, Лужков прямо заявил, что Ельцину «пора уже задуматься о вечном»?

Ревизия Московского Договора с Чечней не осталась, впрочем, единственным вызовом Лужкова «преемственности курса». Столь же яростно атаковал он и «Большой»  российско-украинский Договор: «Мы теряем Севастополь, Крым, опору на Черном море и толкаем Украину в НАТО». Добавьте к этому его выступление на учредительном съезде созданного им движения «Отечество» 19 сентября, в котором он обвинил во всех бедах России «агрессивное вторжение западных моделей экономики», – и трудно избавиться от ощущения: перед нами черновик сценария, полностью опровергающего «преемственность курса», которой так дорожил Ельцин. Сценария, включающего войну с Чечней, затем с Украиной и «холодную войну» с Западом.

Другое дело, что – обычная ирония истории – набрасывал Лужков этот сценарий вовсе, как выяснилось, не для себя, ему-то суждено было уйти в политическое небытие осмеянным, обесславленным. Человек, для которого набрасывал он будущий антиельцинский, антиевропейский сценарий российской политики, пока что оставался в глубокой тени. Путин, правда, как-то слишком быстро продвигался по служебной лестнице – уже через девять месяцев после назначения директором ФСБ Ельцин сделал его секретарем Совета безопасности, курирующим все силовые структуры, – но в поле зрения публики он еще не попал. Там фигурировали Лужков и Примаков как наиболее вероятные кандидаты в президенты после Ельцина.

Вот тогда-то впервые поняла Россия решающую роль телевидения как оружия массового поражения. Звучит парадоксально, но дорогу Путину на публичной арене, практически устранив с нее обоих вероятных соперников, проложил профессиональный телекиллер Сергей Доренко, имевший, правда, в своем распоряжении центральный канал страны (ОРТ). Оба не выдержали издевательского телевизионного расстрела, после которого Лужков выглядел в глазах публики «вором-наперсточником», а Примаков дряхлым старцем, неспособным передвигаться пешком из-за своих «механических тазобедренных суставов». Достаточно сослаться на обзоры общественного мнения, согласно которым начальный президентский рейтинг Лужкова в октябре 96-го был 5%, в октябре 98-го, когда он откровенно рванулся к власти, достиг пика (17%), а в конце октября 99- го, после публичных издевательств Доренко, вернулся к начальным безнадежным 5 %.

Путин выходит из тени

Даже такой чуткий наблюдатель российской политики, как Чубайс, не уловил вовремя фатальность этого телевизионного избиения. Когда 9 августа Ельцин неожиданно уволил Степашина, назначив и.о. премьера Путина, интуиция изменила Анатолию Борисовичу: в будущее Путина он не поверил. (Во всяком случае, упрекая в этой смене Волошина, предсказы-вал он совсем другой ее исход. Вот что он говорил, как сообщала пресса: «Вы просто гробите страну. У вас есть реальный кандидат в президенты, абсолютно вменяемый, представитель нового поколения. Вы просто приведете к власти Примакова с Лужковым. Это я вам гарантирую на 100%»). И правда, не смотрелся маленький невзрачный подполковник рядом с представительным молодым генералом, которому царская воля внезапно перебила ноги.

Удивительно, но, как свидетельствует опрос общественного мнения, публика согласилась с ненавистным ей Чубайсом. Опрошенные не одобрили увольнение Степашина. Даже в большей степени не одобрили, чем увольнение Примакова (82 %!). Я не знаю, какие были у Степашина враги, не давшие ему проработать и сто дней. Знаю лишь, что он твердо стоял за переговоры с Масхадовым и деятельно готовил его саммит с Ельциным. Отсюда вроде бы следует, что враги действительно были – с обеих сторон. В Москве эта была «партия войны», сложившаяся среди силовиков, не простивших Масхадову «преступного Хасавюрта». Она, эта партия собственно, и говорила голосом Лужкова. Летописец реванша точно выразил ее позицию: «В 1996 году Кремль обеспечил победу чеченцам в проигранной ими войне», а в 99-м «в Чечне не с кем вести переговоры, с бандитами не переговариваются». В Грозном врагами были «ястребы» во главе с Басаевым, считавшие Масхадова «чеченским Дон Кихотом» и уверенные, что русские понимают только язык силы и переговоры бесполезны.

Казалось бы, Ельцин, который подписал в 97-м московский Договор с Масхадовым, обещавший – помните? – «НАВСЕГДА отказаться от применения и угрозы применения силы при решении любых спорных вопросов», должен был поддержать позицию Степашина, как тот и надеялся. Но Путин неожиданно перевел разговор в свою излюбленную геополитическую плоскость. Вот такой он предложил аргумент: «Некоторые реакционные круги мусульманских стран стремятся использовать Чечню в качестве легкоуправляемой мятежной зоны для того, чтобы решить свои геополитические задачи на территории России, создать новое государство от Каспия до Черного моря с целью завладеть минеральными ресурсами этого региона».

На Ельцина, небольшого знатока геополитики, такая конспирологическая риторика в духе Дугина, особенно из уст секретаря Совета безопасности, курировавшего Службу внешней разведки, должна была произвести большое впечатление. Кто их знает, «эти реакционные круги мусульманских стран»? А вдруг они и впрямь планируют расчленение России? Возможно, поэтому он и предпочел эту полную непонятных угроз абракадабру простецкой позиции Степашина, твердившего, что, если мы хотим сохранить мир в Чечне и «преемственность курса», надо помочь Масхадову справиться со своими «ястребами», помочь, если понадобится, даже силой. Конечно, это всего лишь догадка, основанная отчасти на личном опыте: очень уважал Ельцин ученых людей, говоривших замысловатым языком.

Так или иначе, после того, как, басаевские «ястребы» вторглись в Дагестан (и в составе вторгшихся банд оказались – опять-таки согласно докладу путинского СБ – арабы, турки и даже негры), Ельцин позволил Путину использовать лужковскую пугалку «дома взрываются из-за Хасавюрта» как предлог для развязывания новой войны. Позволил даже 23 сентября, когда Масхадов запретил своим противоздушным силам открыть огонь по российским самолетам, наносившим ракетно-бомбовые удары по грозненскому аэропорту, – отчаянный жест в надежде, что в последнюю минуту Ельцин вспомнит о своей подписи под московским Договором. Даже 25 сентября, когда президент Ингушетии Руслан Аушев напомнил Ельцину, что он все еще президент.

И  ведь, правда: не было еще поздно, Путин был совершенно неизвестен публике. Как показал первый же опрос после его назначения, 24% опрошенных предсказывали ему не больше трех месяцев в кресле премьера, 28% - полгода, его рейтинг был 1 (один!)%, Дума утвердила его большинством лишь в семь голосов.

Одного росчерка президентского пера хватило бы, чтобы переиграть игру, отстоять «преемственность курса», предотвратить войну – и с ней первый акт лужковского сценария. Иными словами, не позволить России снова впасть в евразийскую ловушку. Но царь уперся. А царская душа, как мы уже говорили, – потемки.

Контрнарратив

Все, что рассказано выше, связано лишь с одной версией того, как начинался Путин. Есть, однако, и другая версия, своего рода, контрнарратив, куда более популярный Особенно среди иностранных авторов, пишущих о Путине. Он связан с тем, что с легкой руки Евгения Киселева принято называть мафиозной кличкой «семья» (вместо общепринятого «команда») Ельцина, и в  нем даже не упоминается, например, «телерасстрел», или, если хотите, «телеубийство» Лужкова и Примакова на ОРТ, практически устранившее, как мы уже говорили, с дороги Путина к власти обоих главных его конкурентов. Зато сосредоточен этот контрнарратив на панике, охватившей «семью» в связи с образованием блока между «Всей Россией» Примакова и лужковским «Отечеством» (с непроизносимым названием «Отечество - Вся Россия», сокращенно ОВР), блока, который невозможно было бы, по мнению «семьи», остановить без второй чеченской войны.

Еще расскажет нам контрнарратив о суетливом Березовском, в голове которого клубились самые невообразимые «проекты», одним из которых был проект «Путин – это реальный человек, который, в отличие от всех других кандидатов, готов и способен продолжать курс Ельцина». И о многом другом контрнарратив нам расскажет. Но смысл его в том, что президентство Путина было предопределено, и дорога к нему лежала через кровавую войну с Чечней – и страшный «месяц взрывов». По сути, эта версия доминирует в сегодняшней литературе о Путине. И не случайно: она очень хорошо документирована. Вот примеры.

Иан Бломбгрен еще 6 июня писал в SvenskaDagbladet,что«группа очень влиятельных людей в Кремле планирует взрывы в Москве, в которых можно будет обвинить чеченцев». О том же намекнул в середине июня в "Литературной газете" перековавшийся Джульетто Кьеза, который представлял теперь в Москве не коммунистическую Unita, а либеральную La Stampa. Сентябрьскому рейду басаевских«ястребов» в Дагестан, спровоцировавшему новую чеченскую войну, предшествовали, согласно некому транскрипту, записанному якобы дагестанским ФСБ, секретные переговоры Березовского с эмиссарами Басаева Мовлади Удуговым и Казбеком Машадовым, в которых Березовский будто бы «обещал им оплатить вторжение в Дагестан». В июле еще одна «запись» разговора в частном доме на французской Ривьере, из которой явствовало будто бы, что человек, «напоминавший главу президентской администрации Волошина», договаривался о том же с самим Басаевым. Тому был обещан приход к власти в Чечне в обмен на выдворение его банд из Дагестана российскими войсками, «маленькой войны, пограничного конфликта, в общем большого перформанса с фейерверком».

Хорошо знакомый читателю по второй книге «Русской идеи» мой постоянный оппонент в Америке Джон Денлоп, воспевавший в свое время ВСХСОН и вообще русских националистов, как единственную реальную альтернативу коммунизму, написал по поводу этих предполагаемых переговоров Волошина с Басаевым и взрывов в Москве целую книгу. «The Moscow Bombings of September 1999».Он утверждает,что французская и израильская разведки подслушали весь разговор. Борис Кагарлицкий, которого цитирует Давиша, подтверждает насчет французов (хотя источники неясны).

Впечатляющий в целом букет доказательств, вы не находите? Картина контрнарратива вырисовывается такая. Перепуганная неостановимым, по ее мнению, маршем ОВР «семья» организовала новую чеченскую войну, соблазнив Басаева властью в Грозном (и, конечно, обманув его), а для того, чтобы эта война выглядела в глазах публики в России абсолютно необходимой, не остановилась перед человеческими жертвоприношениями во взорванных домах. Зверская картина. Я не берусь ее оспаривать. Все возможно в российской политике. Но дыры в ней, согласитесь, все-таки зияющие.

В самом деле, никакого ОВР и в помине не было в июне 99-го, когда, как мы помним, Бломгрен и Кьеза сообщили о какой-то влиятельной группе в Кремле, планировавшей взрывы (даже лужковское «Отечество» создано было лишь 19 сентября). Предполагаемые переговоры Березовского были тоже в июне, Волошина – в июле. Причем здесь в таком случае ОВР? Откуда столь жестокий перепуг, если тогда лишь начиналось премьерство Степашина, и Ельцин, как известно, долго колебался между ним и Путиным, поочередно встречаясь с обоими? Далее. Так ли уж глуп был Басаев, чтобы поверить в обещания Кремля привести его к власти при живом Масхадове? Я не слышал, чтобы кто-нибудь хотя бы попытался ответить на эти вопросы. Но главное даже не в них. Главное:

Почему Путин?

Я  понимаю, если бы кто-нибудь в Кремле задумался о взрывах домов уже в июле, то Путин, как директор ФСБ, действительно был бы ключевой фигурой: куда в таких делах без ФСБ? Но с другой стороны, в чем была срочность столь экстраординарных мер, если Ельцин только что успешно преодолел думский импичмент, если угроза Зюганова вывести людей на улицы в случае увольнения Примакова оказалась блефом, и Дума одобрила Степашина с первого захода? Более того, впервые за последние годы подавляющим числом голосов утвердила она на пост премьер-министра кандидатуру, внесенную президентом. Так, может быть, именно поэтому и предпочла ему «семья» Путина: слишком легко все у Степашина получалось?

Такую гипотезу предложил военный корреспондент "Московских Новостей" Александр Жилин: «Степашин был образован, интеллигентен, готов к жестким решениям и в то же время отвергал диктатуру. Через несколько месяцев он обрел бы солидную политическую базу... и вступил в президентскую гонку самостоятельно, не нуждаясь в услугах семьи». Но как писали о Степашине бывшие помощники Ельцина, «этот кандидат был неоднократно проверен президентом и обладал бесспорными личными достоинствами: честен, верен, умен». Как понимает читатель, ключевое слово здесь «верен». Иначе говоря, легенда, будто Ельцин выбрал Путина из-за того, что тот обещал ему и его семье безопасность после отставки, остается... легендой. Верность Степашина была «неоднократно проверена».

Сам Ельцин оставил нам в «Полночных дневниках» такую версию своего выбора: «Мне было ясно, что финальный раунд политической битвы приближается... Степашин был способен примирить некоторых людей на время, но он не мог стать политическим лидером, борцом или реальным идеологическим противников Лужкова и Примакова... Премьер-министра надо было менять. Я был готов к битве».

Царю Борису снились эпизоды его старых битв – с партийной номенклатурой в октябре 1987, с наследниками империи в августе 91-го, с наследниками советской власти в октябре 93-го, с наследниками коммунистов в июне 96-го. Прошлое, им самим похороненное прошлое, ему снилось. К каким «политическим битвам» нужно было готовиться его преемнику, если в 99-м достаточно было, как мы видели, нанять одного первоклассного «телекиллера», чтобы растоптать, напрочь убрать с его пути и Лужкова, и Примакова (и никто больше, как свидетельствовали опросы, противостоять Степашину на президентских выборах не мог). Если достаточно было Березовскому проехаться по губерниям, чтобы, как из-под земли, выросла новая партия «Единство». Конечно, имея в виду пристрастия Березовского, она была заточена под Путина. Но с еще большей легкостью могла она быть заточена под действующего премьера Степашина.

 

Переговоры в Кремле

Безнадежно искажены оказались царские критерии. И никто вокруг, если не считать Немцова, Гайдара и Чубайса, даже не попытался их скорректировать.

Я не говорю уже о «преемственности курса», о которой столько на протяжении пяти лет было говорено, и которую Путин грубо сломал уже 7 сентября, возглавив «партию войны» с Чечней? Сломал, когда Ельцин еще был президентом, о чем и напомнил ему 25 сентября Руслан Аушев? Откуда уверенность, что Путин - «идеологический противник» Лужкова, если он тотчас и взял на вооружение именно лужковский сценарий «предательского Хасавюрта», т.е. практически обвинил в предательстве самого президента?

Страшно ошибся в последнюю, решающую минуту и не хватило уже у старого бойца духа исправить свою ошибку, пока еще не было поздно. А «Полночные дневники» - что ж? Попытался задним числом ее оправдать.

Президент Борис Ельцин передаёт президентский экземпляр Конституции Российской Федерации Владимиру Путину 31 декабря 1999 г.

Заключение

Я честно представил читателю обе версии того, как начиналась в России новая эра. И честно признаюсь, что моя – степашинская – версия в меньшинстве в сегодняшней литературе, в исчезающе малом меньшинстве, вполне возможно состоящем из меня одного. Что поделаешь, мне к этому не привыкать...

А сказать я хотел лишь, что если бы Ельцин не уволил Степашина, ни малейшей не было бы надобности ни в какой «политической битве», ни тем более – в новой чеченской войне, не говоря уже о варварских взрывах домов с живыми людьми. И новая, постельцинская, эра в истории России могла быть в этом случае совсем-совсем иной. В том смысле, что была бы она некарамзинской – европейской.

Имеет ли такая точка зрения право на существование, судить читателю.