Все записи
08:01  /  11.02.20

429просмотров

Александр Янов: Русская идея. От Николая I до Путина. Книга четвертая (2000-2016). Глава 1. Вводная

+T -
Поделиться:

                                                                               Анне Берсеневой

                     «А СЧАСТЬЕ БЫЛО ТАК ВОЗМОЖНО, ТАК БЛИЗКО...»

Понимаю, печальный вздох пушкинской Татьяны выглядит довольно нелепо в качестве заголовка этой суровой главы. До такой степени, что я, пожалуй, и не возьмусь с разгону его объяснять. Надеюсь, по ходу дела читатель со мной согласится.

Да, в том, о чем мне предстоит писать, речь тоже об ошибке. Но, конечно, ошибка ошибке рознь. И онегинская несопоставима с последней ошибкой «царя Бориса», подробно рассмотренной в заключительной главе третьей книги. Не только по масштабу несопоставима, но и потому, что ошибка Ельцина не была, в отличие от онегинской, необратимой. По простой причине: жизнь государственная не тождественна человеческой

Человек может исправить ошибку. Иногда (Онегин не смог). Но государство исправляет ошибки своих лидеров ВСЕГДА (иначе оно просто перестало бы существовать). И потому сослагательное наклонение (знаменитое «если бы») не только применимо к государственной жизни, оно, вопреки известной поговорке, ОБЯЗАТЕЛЬНО. Вот близкий мне как историку России пример. Если бы царь Иван IV не перенес тяжелой болезни, которая едва не свела его в могилу в марте 1553 года, преставился бы, не успев, говоря словами Карамзина,  превратиться из «героя добродетели» в «неистового кровопийцу», в российской истории не было бы опричнины (для сравнения, пусть и грубого, это все равно, что в ней не было бы ГУЛАГа). И пойти могла бы эта история совсем не так, как пошла.

 Но царь выжил. И опричнина была. И что же? Практически тотчас после  смерти царя  началось ИСПРАВЛЕНИЕ ОШИБКИ (я назвал ее «деиванизацией», на современном языке – оттепель). И точно так же шло и дальше: исправление ошибки начиналось после каждой диктатуры («депетринизация»после Петра, «депавловизация» после Павла, «дениколаизация» после Николая I, вплоть до «десталинизации» после Сталина). Оттепель, одним словом. В особо тяжелых случаях – перестройка. В свое время в трилогии «Россия и Европа. 1462 – 1921» я посвятил этому феномену целую подглавку, которая так и называется «Реабилитируя сослагательное наклонение». Не слушайте тех, кто говорит, что его не бывает. Будущие историки напишут еще и о «депутинизации».  У истории своя логика. Логика выбора альтернатив.

Последняя ошибка Ельцина

Но я сейчас не о далеком прошлом. В нашем случае, не ошибись в последнюю минуту «царь Борис», не было бы ни второй чеченской войны, ни диктатуры силовиков, ни разгула мракобесия, ни ошеломившего Запад публичного вызова 2007 года в Мюнхене (последствия которого мы переживаем по сей день).

Откуда мы это знаем? В первую очередь из репутации Степашина, предшественника и главного конкурента Путина, из отзывов о нем всех без исключения либеральных политиков, работавших бок о бок с ним на протяжении всего непростого десятилетия 90-х. Напомню некоторые из них.

«Какие  еще нужны доказательства? В течение десяти лет Степашин не менял своих демократических убеждений» (Сергей Юшенков, впоследствии убитый выстрелом в спину). «Степашин – современный либеральный политик... Его правительство более прогрессивно и более современно, чем правительство Примакова» (Борис Немцов, тоже убитый выстрелом в спину). «Важно сохранить правительство Степашина» (Егор Гайдар). «Степашин – реальный кандидат в президенты, абсолютно вменяемый, представитель нового поколения» (Анатолий Чубайс). Солидные, согласитесь, рекомендации.

Не менее важно, однако, и то, что программа Степашина полностью совпадала с картиной будущего России, возникавшей из работ двух самых, на мой взгляд, проницательных аналитиков российской политики. На фундаментальный труд одного из них, Дмитрия Тренина, «The End of Eurasia: Russiaonthe Вorder ВetweenGeopolitics and Globalization» я и буду в этой главе опираться. Второй, Бобо Ло, живет в Лондоне, о нем дальше. Я не уверен, что Степашин читал их, но сходство того, как виделась им тогда, на переломе тысячелетий, единственно разумная политика России в XXI веке, и тем, как говорил о ней Степашин, бросается в глаза.

В поисках новой идентичности

Вот как видел ее в 2000 году Тренин: «С политической, экономической, военной и культурной точки зрения под Евразией традиционно имелись в виду Российская империя, потом СССР» (все стилистические погрешности, естественно, за счет перевода). В принципе, так думает и Дугин. Только в отличие Дугина, Тренин исходит из того, что в эпоху повсеместного распада империй этой Евразии пришел конец. Дугин копошится, пытаясь склеить расколотую на куски чашу, а Тренин убедительно доказывает, что, говоря словами Пушкина: «это труд и стыд напрасный». Ибо «синонимом Евразии России больше не быть».

Отсюда и центральная проблема России: вместе с евразийской империей она потеряла и свою вековую традиционную идентичность, закрепленную в коллективном подсознании поколений. Нужна ни больше, ни меньше новая идентичность. Иначе говоря, новая ниша, новое место в мире. И тут историческая развилка. Тут НАШЕМУ поколению предстоял выбор. Он мог быть европейским, о чем, как мы знаем, мечтали еще Чаадаев и Пушкин (см. главу «Европейский выбор России» в первой книге). Но мог быть и дугинским, евразийским. В последнем случае нашему поколению предстояло, как древним евреям продолжить свое мучительное путешествие по бесплодной пустыне, и Земля обетованная опять отступила бы, как призрак. С той лишь разницей, что евреи, если верить Библии, путешествовали в пустыне 40 лет, а Россия – уже 400.

Еще и тем осложнялся выбор, что и после распада СССР Россия все еще простирается на 17 млн кв. километров, оставаясь сопоставимой по территории с Соединенными Штатами вместе с Канадой. Хорошо было англичанам. Они тоже потеряли свою вековую империю, но после этого могли вернуться на свой уютный остров. А России пришлось возвращаться, в своего рода, географическую сверхдержаву. «И это делает невозможным, –  писал Тренин, – как для ее лидеров, так и для населения не считать свою страну великой». При том, что было практически немыслимо совместить это территориальное величие (13% земной суши) с пренебрежимо малым экономическим весом страны в современном мире (1,6%). И чтобы преодолеть пропасть, отделяющую Россию от таких экономических гигантов, как США или ЕС, понадобились бы поколения.

Ментальную проблему величия России, порожденную столетиями евразийской идентичности, нужно было как-то решать. Но как? Гигантские размеры России давали очевидную фору Дугину и реваншистам. География работала на них. В том-то и была загвоздка.

Степашин решил проблему так. В первом же своем премьерском заявлении он, как мы помним, сказал: «Величие России должно строиться не на силе, не на пушках, а на культуре, на интеллекте». И это был не просто политический, это был, если хотите, философско-исторический манифест.

Степашин предложил обратиться к традиции России. Нет, не к той, о которой денно и нощно голосят на всех углах реваншисты, не к «гром победы раздавайся!», а к той, что действительно составляет славу России в мире. Нужно ли доказывать, что страна, давшая миру Толстого, Достоевского, Чехова, Мусоргского, Чайковского и Шагала (называю лишь имена, что по сей день гремят в сегодняшнем мире), была, и не так уж давно, культурной сверхдержавой? А если вспомнить Чаадаева, Соловьева, Менделеева, Сеченова, Мечникова, Софью Ковалевскую, то и интеллектуальной? Разве это не традиция? Что ж удивляться, если предложение Степашина совпало с одним из основных выводов Тренина: «Величие России должно опираться на культуру, на образование, на науку»? Вот вам, казалось бы, и новая идентичность.

Так, во всяком случае, выглядел европейский выбор постевразийской идентичности России. Вполне традиционный, согласитесь, выбор и, главное, отвечающий ментальному запросу ее населения на  величие страны. Культура против географии. Проблема здесь была лишь в том, что для осуществления этого выбора требовались два непременных условия.

Первое, как мы уже знаем, сформулировали философы. «Совершить нечто великое (реформы Петра Великого, поэзия Пушкина) или даже просто значительное Россия могла только при теснейшем  взаимодействии с Европой» (В.С. Соловьев). «В том-то и дело, что Мусоргский или Достоевский, Толстой или Соловьев – глубоко русские люди, но в такой же мере они люди Европы. Без Европы их не было бы» (Владимир Вейдле). Второе условие культурного цветения России сформулировал Пушкин. Требовалось для этого, чтобы «правительство шло впереди на поприще образованности и просвещения». Другими словами, освободило природную одаренность народа от оков цензуры и церковного средневековья. А еще лучше – помогало.

Что говорить, бывали в России и такие баснословные времена. Разве «дней Александровых прекрасное начало» не подарило ей Золотой век литературы? Какое то было время! Академик Александр Евгеньевич Пресняков захлебывался, рассказывая о нем в поучение своему правительству (в эпоху НЭПа, когда все еще чудилось возможным): «Могло казаться, что процесс европеизации России доходит до крайних своих пределов. Разработка проектов политического преобразования подготовляло переход русского государственного строя к европейским формам государственности; эпоха конгрессов вводила Россию органической частью в "европейский концерт" международных связей, а ее внешнюю политику – в рамки общеевропейской политической системы; конституционное Царство Польское становилось образцом общего переустройства страны».

Ничего удивительного, что в такое время издавалась в Петербурге – по инициативе правительства! – вполне крамольная, с точки зрения православной иерархии, «Библиотека общественного деятеля» (de l'homme publique) Кондорсе. Я не говорю уже об издании классика английского либерализма Иеремии Бентама. Кто не помнит, что пушкинский Онегин «читал Адама Смита» и что, более того, «иная дама читает Смита и Бентама»? Менее известно, что перевод этих книг субсидировался правительством!

Та же история повторилась и во второй половине века после Великой реформы Александра II, в особенности в бытность А.В. Головнина министром народного просвещения в правительстве «молодых реформаторов». И снова удивила мир благодарная русская интеллигенция: ответила на всплеск свободы невиданным расцветом литературы, музыки, живописи.

Я понимаю, как трудно сегодня представить, что чудо, совершившееся в России дважды  при самодержавии(!), заметьте, может повториться и в третий раз, тем более в свободной, наконец, стране. И что не просто влюбленная девчонка, а такие умудренные в политике мужи, как Степашин или Тренин, смогут поверить, что было это повторение так возможно, так близко. Но вот поверили же.

«Несогласные»

Далеко не все, однако, в постсоветской элите согласились с выбором Степашина. Многим расставание, говоря словами Тренина, «с традиционной имперской ролью России в Евразии» казалось концом света. В первую очередь, конечно, казалось оно концом света героям этой книги, знаменосцам Русской идеи. Не зря же фигурируют они здесь как реваншисты. Совсем иначе представляли они себе величие России. И вдохновляло их вовсе не то, что удивило мир, не музыка Чайковского (тем более что с их точки зрения он был презренный «пидарас») и не живопись местечкового еврея Шагала, а нечто куда более, по их мнению, судьбоносное: «всемирная миссия России», оказавшаяся под угрозой.

Правда, спроси их, что это за «миссия» такая, ничего кроме как о все той же Евразии не услышишь. Но как бы то ни было, отказались они признать приговор истории, «конец Евразии» представлялся им лишь временной аберрацией, происками мировой закулисы. Пусть англичане-простофили поверили, что отвалилась их необъятная империя сама по себе, не из-за этой самой закулисы. Но «Россия ─ не Англия», как говаривал Карамзин. Нас на кривой козе не объедешь. Наше географическое величие по-прежнему с нами, а география – это судьба, как учит Дугин.

А что история? Ее можно и по обочине обойти, «ассиметрично» – их любимое выражение. Не счесть ведь российских натуральных богатств: нефти, газа, алмазов да любого сырья. И цены на него высоко стоят на мировом рынке. Оно всегда в дефиците. Если им с умом торговать, то и население подкормить можно, и свой вес в мировой экономике поднять. Другое дело, что идентичность сырьевого придатка развитых стран, в отличие от культурной, плохо вяжется с величием. И такое величие light, так сказать, удовлетворило бы лишь самых неприхотливых.

Тем более что обогнать отсталую Португалию по ВВП на душу населения, как было обещано, – не велика честь. Но ведь это только начало. Вот подскочат цены на нефть, тогда и поговорим о настоящем величии (впрочем, и в 2012 году, когда цены на нефть зашкалили за 100 долларов за баррель, Португалию все равно не догнали, даже близко не подошли: 18,930 долларов на душу – Россия, 24, 920 – Португалия. Но это так, реплика в сторону). Так или иначе, «всемирная миссия» оставалась под угрозой. И пусть прихотливые со своей культурой всегда в меньшинстве, на одной сырьевой идентичности далеко не уедешь. Даже с неприхотливым  большинством.

Однако на помощь, как ни странно это звучит для национал-патриотического уха, пришел Запад. Он не пожалел усилий, чтобы сделать Россию ядерной сверхдержавой. «Экономический карлик стал ядерным гигантом», – пишет Тренин. Предупреждал, правда, Генри Киссинджер в своей «Дипломатии», что это опасно, писал о возможной «реимперизации России». Но кто его слушал, академика? Реваншизм обычное дело, возражал ему в уничтожающей статье известный политолог Стивен Сестанович: «Нет пытки, сопоставимой со страданиями бывшей сверхдержавы, переживающей переход к рыночной экономике». Но страдания со временем проходят, был бы рынок, он все расставит на свои места. И с этой позицией мы встречались уже в третьей книге (см. главу «Как бы не повторить старые ошибки»). Так или иначе, Запад поверил Сестановичу, а не Киссинджеру, подыграв в очередной раз «несогласным».

Еще о художествах Запада

Там, конечно, помнили о яростной волне реваншизма, не утихавшей в послевоенной Германии вплоть до 1960-х. Ее ведь не только разделили на части, ее буквально искромсали. Страну наводнили миллионы «перемещенных лиц» из Восточной Пруссии, доставшейся России, из Судетской области, доставшейся Чехословакии, из Силезии, доставшейся Польше. И страна бурлила реваншем. В СССР его, понятно, разоблачали. «Реваншизм» стал позорной кличкой в советской прессе. Но... постепенно все улеглось. Рынок и впрямь все расставил по местам.

Точно так же, полагали на Западе, все уляжется и в России. Тем более что ее никто не кромсал, и никакие «перемещенные лица» там не бунтовали, все остались в бывших советских республиках. Кому могло тогда прийти в голову, что именно это обстоятельство станет главным инструментом реванша, сложившись в XXI веке в фантасмагорическую имперскую концепцию «Русского мира»?

Западу, во всяком случае, не пришло. И потому он изо всех сил хлопотал о превращении России в ядерную сверхдержаву. Только ей должны были достаться все ядерные силы бывшего СССР. Белоруссия, правда, рассталась с ними без особых сожалений, Казахстан упирался, а Украине буквально выкручивали руки, проверяли и перепроверяли – все ли отдала России? До последнего гвоздя!

Так в дополнение к идентичности сырьевого придатка Россия обрела еще и ядерную идентичность. Сегодня трудно себе представить, как выглядел бы мир, не хлопочи о ней Запад так прилежно. Сакрального Херсонеса точно не было бы. Но Прибалтика-то никогда не была ядерной. Что ж, и Нарва сгодилась бы как платформа для «Русского мира». Чем хуже «Нарванаша»?

Короче говоря, постсоветской России верили безгранично, куда больше, чем послевоенной Германии. Там, по крайней мере, стояли войска НАТО, с Россией же все строилось на доверии. Знали, конечно, о реваншистских настроениях среди силовиков. Краем уха слышали и о «непримиримых» маргиналах. Но стране, сокрушившей коммунизм, да не справиться с маргиналами? Прогремевшие на весь мир события: путч 1991 года, вооруженный мятеж 1993-го, опасная близость к президентству «несогласного» Зюганова в 1996-м, «патриотическая истерия» и примаковская «петля над Атлантикой» в 1999-м, должны были, казалось, насторожить Запад. Как-то слишком уж значительны оказывались эти «маргиналы». Не насторожили. Прошляпили.

Может, дело в том, что на Западе практически ничего не знали о повторявшихся «патриотических истериях» XIX века, которые мы так подробно рассмотрели в первой книге? Не знали о том, как глубоко уходят корни реваншизма в России, и какая мощная стоит за ним традиция? Может быть. Во всяком случае, там, подобно Гамлету, не подозревали, до какой степени неблагополучно обстоит дело в Датском королевстве.

Не подозревали, пока 10 февраля 2007 года не услышали из уст президента Путина, что, говоря словами реваншистских идеологов, «Россия претендует на статус одного из ведущих акторов мировой политики». Претендует при этом, опираясь не на культурное превосходство, не на «интеллект», о чем в свое время говорил Сергей Степашин, и даже не на экономическую мощь (в этом смысле на статус «одного из ведущих акторов мировой политики» Россия имеет ровно такое же право, как, допустим, Испания, даже меньше, поскольку при сопоставимом ВВП почти вдвое проигрывает Испании в расчете на душу населения). Так на чем же основывает Россия свои непомерные претензии, если и культурно, и экономически она всего лишь вполне средняя европейская страна? Неужели исключительно на своей сегодняшней ядерно-сырьевой идентичности, сформировавшейся, как мы видели, усилиями Запада?

Отчасти. Но еще, как бы странно это ни звучало, на все той же географии. На 17 млн кв. километрах земной суши, на своей гигантской величине, которую ее нынешние правители, в согласии с большинством населения, перепутали с величием. Вот чего, боюсь, не поняли ни Степашин, ни Тренин.

Ошибка Тренина

Он писал: «Традиционное территориальное мышление не приведет ни к каким позитивным результатам. Оно может возвысить геополитику до степени новой мантры, но оно не сможет возродить империализм». Смогло, как мы видим. И это легко было предвидеть еще в 2000 году, когда Тренин сдавал свою книгу в печать. Вот пример, на который он сам ссылается. Той же весной, как раз во время президентских выборов Путина, социологи опросили в Москве выпускников средних школ на предмет того, как представляют они себе будущую Россию. Лишь 12% опрошенных желало возвращения старого режима. Зато больше половины из них представляло страну только в границах Российской империи или СССР. Это десятилетие спустя после его распада! Большое мужество понадобилось Тренину, чтобы первую часть своего труда озаглавить «Прощай, империя».

Теоретически все правильно. Распад СССР действительно представлял «разрыв непрерывности» (break of continuity) и «аннулирование 500-летней тенденции (trend) территориального мышления». Беда лишь в том, что практически полутысячелетняя традиция – очень уж длинный перегон. И для преодоления столь мощной традиции одной рекомендации, что «Россия должна бросить (drop) какие бы то ни было претензии на имперскую политику за пределами нынешних границ», как мы убедились, маловато. Нужна была огромная просвещенческая работа, начиная со школы. Не знаю, были ли какие-нибудь соображения по этому поводу у Степашина, но после Путина они нам очень понадобятся (хотя Путин, отдадим ему справедливость, и сам многое делает, чтобы как можно больше скомпрометировать «имперскую роль России за пределами нынешних границ»).

При всем том бесценен финальный вывод Тренина, добытый огромным трудом со ссылками на тысячи источников: «России необходимо в наибольшей степени (most fully) подчеркивать свою европейскую идентичность», чтобы, в конечном, счете «спроектировать (engineer) постепенную интеграцию в Большую Европу». Насколько можно судить, вывод этот совпадает с программой Степашина и полностью противоречит тому, что делает Путин. Да, ошибся Дмитрий Витальевич на два-три десятилетия. Но велика ли ошибка, если счет идет на столетия? Только вот жизнь человеческая коротка…

Тем не менее, его вывод означает, что не соверши Ельцин свою последнюю ошибку (см. главу «Путин. На дальних подступах» в финале третьей книги), того, что сейчас творится в России, не происходило бы. Я не знаю, можно ли считать это счастьем (в жизни всегда хватает неприятностей), но уверен, что сегодня многие именно это счастьем и сочли бы. Да, речь о сослагательном наклонении, но мы ведь уже знаем, что ничего неприличного в нем нет. Важно другое. Важно, что в августе 1999-го то, что многие и многие сочли бы счастьем, и впрямь было так возможно, так близко. Вот и судите теперь мой легкомысленный заголовок.