Все записи
07:11  /  14.02.20

313просмотров

Александр Янов: Русская идея. От Николая I до Путина. Книга четвертая (2000-2016). Глава 2

+T -
Поделиться:

СПОР СО СКЕПТИКОМ

Предвижу возражения, даже насмешки. Это что же за идиллическую Россию, спросит скептик, вы нам нарисовали в вводной главе? Пусть даже гипотетически, пусть с президентом Степашиным вместо Путина, мыслимо ли представить себе Россию 1999-го ─ после гиперинфляции начала 90-х и совсем недавнего дефолта, после Чеченской войны и «семибанкирщины», после всех прелестей первоначального накопления капитала, после «бандитского Петербурга», наконец, ─ культурно расцветающей, рождающей нового Пушкина?

Недаром же, ─ скажут, ─ заимствовали вы все ваши примеры «культурной сверхдержавы» из баснословного дворянского прошлого, когда ничтожное меньшинство «читало Смита и Бентама», а для мужицкого большинства даже «чтение грамоты числилось, по словам М.М.Сперанского, между смертными грехами». А ведь в сегодняшней-то России именно от этого позавчерашнего мужицкого большинства и зависит судьба страны. Неувязка получается у ваших Тренина со Степашиным. Наивно это как-то, мягко говоря.

Забыть что ли они от нас требуют, добивает меня скептик, что и по сей день, полтора столетия спустя после отмены крепостного рабства, не научилось это большинство, если верить Виктору Шендеровичу, любить свою родину «не назло миру, без угрюмства, без ходячих желваков и насупленных бровей, без вечно оттопыренного в сторону Вселенной среднего пальца»? Перечитайте хоть «Степь» Чехова, посоветуют мне, убедитесь, что и в те благословенные времена  «культурной сверхдержавы» любило это большинство родину примерно так же, как любит ее сегодня, вся и разница, что не голосовало. Одной сценки достаточно: «Наша матушка  Расея всему свету  га-ла-ва! ─ запел вдруг диким голосом Кирюха, поперхнулся и умолк. Степное эхо подхватило его голос, понесло и, казалось, по степи на тяжелых колесах покатилась сама глупость». 

Прими, однако, пассажир Кирюхины песнопения всерьез и попробуй объяснить ему, что вовсе не «матушка Расея», а кто-то другой «всему свету га-ла-ва», разве не услышал бы он в ответ ровно то же, что описал Шендерович? Едва ли, впрочем, даже самый завзятый народолюбец ввязался бы во времена Чехова в спор с Кирюхой. Другое дело сейчас, когда глупость эта не по степи катится, а звучит с миллионов телеэкранов по всей стране, настойчиво убеждая голосующих «Кирюх», что никакая это не глупость, а самая что ни на есть правда. И пусть сегодняшние интеллигенты-Чеховы отплевываются, кому, по-вашему (т.е. по-моему), поверит Кирюха?

О "ЗОМБОЯЩИКЕ"

Приперли, как говорится, к стенке, что тут возразишь? Все вроде бы верно. Я, правда,  телеэкранов этих не слышу, но представление имею. Прилежно читаю обоих замечательных летописцев путинского телевидения, Славу Тарощину из «Новой газеты» и Игоря Яковенко из «Ежа», подробно запечатлевающих для потомства сегодняшнее торжество государственного  холопства. Когда-нибудь после Путина, попомните мое слово, соберут эти летописи и издадут массовым тиражом ─ и ужаснутся, читая их, те, кто доживет. Точно так же, как ужаснулись мы с вами в 1980-е, знакомясь с государственным холопством советского телевидения.

Разве не сравнил тогда Андрей Вознесенский Останкинскую башню с гигантским шприцем  для всенародных инъекций лжи? Разве не насмешило мир в феврале 1986 года, во время первого телемоста «рядовых граждан на высшем уровне» (Ленинград ─ Сиэтл), отчаянное восклицание суровой партийной дамы: «У нас секса нет!»? Разве забыли мы выражение: «Наше телевидение врало всегда, даже когда говорило правду»? СМИП оно ведь тогда официально и называлось ─ средство массовой информации и пропаганды. Собственно, средством была информация, целью была пропаганда. Разве не был в 1970-е удален с экрана чемпион по  популярности КВН («сначала завизируй, потом импровизируй»)?

Короче, и советское, и путинское телевидение было и есть, по сути, «зомбоящиком», как его сейчас называют. Только в советское время такого термина, сколько я помню, не было. И, похоже, неслучайно: люди не  понимали, что их зомбируют. Не было общественного  самосознания, одно государственное было. Благодаря телевидению общество не видело себя отдельно от государства. И власть это понимала, бдительно блюла, так сказать, протокол. Даже КВН с его сомнительными шуточками таил угрозу. Иначе говоря, признавала власть за телевидением особую роль: оно отвечало за формирование и неприкосновенность(!)   государственного холопства. И по сей день, прав скептик, отвечает.

ВОЗРАЖЕНИЯ

И все-таки на аргумент «что вы хотите, какой народ, такое и телевидение?» мой покойный ─ да  будет земля ему пухом! ─ друг, телекритик  Сережа Муратов, на книгу которого «Эволюция нетерпимости» (М., 2000) я буду здесь опираться, осторожно ответил: «А, может быть, какое телевидение, такой и народ?»

Пока что я все соглашался со скептиком. Сейчас попробую вместе с Муратовым возразить. Разница с советским временем не только ведь в том, что появился термин «зомбоящик», довольно, знаете ли, в сети популярный и свидетельствующий, что какая-то часть общества, (может быть, те самые 15%, что упрямо не вписываются в запутинские рейтинги, а, может, судя по популярности термина в сети, и больше), которая ПОНИМАЕТ, что телевидение ─ не более чем инструмент зомбирования. 

И означает это что? Не то ли, что в отличие от СССР, в постсоветской России появилось ОБЩЕСТВО? А это, в свою очередь, не ставит ли перед нами очень серьезные вопросы: КАК и ПОЧЕМУ появилось оно вдруг в царстве «Кирюх»? И что еще важнее: не может ли при определенных условиях то же телевидение сыграть роль прямо противоположную, роль  освободителя общества от государственного холопства? Именно для того, чтобы ответить на эти вопросы, доказать, что не с потолка взято мое предположение, что та, другая, освободительная роль телевидения уже на нашей памяти СУЩЕСТВОВАЛА, и употребляю я в нашем споре этот гипотетический подход, включая «президента Степашина».

С вашего позволения, я сначала кратко сформулирую свои ответы на эти в известном смысле риторические вопросы, а потом попытаюсь их обосновать.

1. Мы знаем, что возникло общество, не отождествляющее себя с государством (не в дворянской России, заметьте, возникло, а в самой что ни на есть современной) во второй половине 1980-х. Вот стоило власти ослабить контроль над телевидением, и оно появилось.

2. Знаем мы также, что немедленно откуда-то, как из-под земли, зазвучали вдруг новые, свежие, откровенные голоса, что словно бы похороненная заживо на своих кухнях интеллигенция начала на глазах воскресать, и десятки, и сотни, неизвестно откуда взявшихся, честных и самоотверженных телевизионщиков-документалистов тотчас принялись отслеживать этот процесс возрождения общества.

3.  Знаем мы, наконец, что едва тот же самый телевизор заговорил другим языком, Россия, все еще формально советская, на протяжении нескольких лет превратилась вдруг в другую страну ─ из царства «Кирюх» в отечество граждан. Новая телевизионная журналистика оказалась акушером, если хотите, ОБШЕСТВЕННОГО САМОСОЗНАНИЯ.

4. Благодаря ей страна открылась миру. И мир давно, со времени послевоенного возрождения Германии, не видевший ничего подобного, ответил десятками корреспондентских пунктов, открывшихся по всей стране. Ничего не было тогда престижнее для зарубежных журналистов, нежели работа в России. Для них это было все равно, что прикоснуться к чуду: страна, загнивавшая на протяжении десятилетий за железным занавесом, оказалась ЖИВОЙ!

5. Конечно, к самому этому чуду власть никаким образом причастна не была. Просто такая это  страна ─ Россия, наполовину европейская: сама по себе оживает, едва власть перестает быть Держимордой. Но то, что власть тогда возрождения телевидения не испугалась, разрешила, не попыталась под предлогом «споров хозяйствующих субъектов» (как станет она делать при Путине) придушить его, заслуга, бесспорно, ее, новой перестроечной власти.

6. И этот неожиданный союз власти и преобразованного телевидения (назовем его СВТ) изменил страну до неузнаваемости. Можно ли представить себе, что при президенте Степашине, при возобновленной, то есть, перестроечной власти, поставившей во главу угла культурное возрождение России, союз этот не повторился бы в начале XXI века?

7. Да, революция 1991-го, как всякая революция, перевернула страну и с ней телевидение вверх дном. Да, за освобождение страны от империи заплатила она чередой разорительных гиперинфляций, малиновыми пиджаками разгулявшейся шпаны и олигархическим произволом. Но вновь обретенное в 1980-е общественное самосознание она, спасибо Ельцину, сохранила. И десятилетие спустя все более или менее улеглось.

И если даже бывшие олигархи, Ходорковский мне свидетель, создавали уже компании прозрачные, отвечающие самым высшим стандартам мирового хозяйствования, могло ли не  возродиться под покровительством президента Степашина и телевидение? Могло ли оно не вернуться к собственным стандартам, однажды, в 1980-е, уже преобразовавшим страну?

8. В конце концов, стояла уже тогда Россия на пороге окончательной «дебрежневизации», т. е.  отказа от рентной зависимости, на пороге того, что Чаадаев два столетия назад назвал «слиянием с Европой». Если сумела  она совершить чудо, освободившись живой от мертвящего советского ига, затянувшегося на ТРИ ПОКОЛЕНИЯ, могла ли Россия не избавиться и от наследия одного бурного, беспорядочного, коррумпированного, но свободного  ельцинского  десятилетия?

9. Возможно, могла бы, не разверни ее Путин к еще более коррумпированному «гибридному цезаризму», основанному на все той же брежневской нефтяной ренте? Не нужны были ему, оказалось, ни прозрачные компании  в промышленности (посадив Ходорковского, он сигнализировал бизнесу, что начинает новый передел собственности в пользу СВОИХ, силовых олигархов). Разрушив лучшие журналистские коллективы в медиаимперии Гусинского, он дал понять, что независимая журналистика, в первую очередь телевизионная, для этого нового передела опасна и должна умереть.

10. Но ведь ничего этого, повторяю, не было бы при президенте Степашине. И уже по этой причине шанс стать нормальной европейской страной, как Германия, тоже воскресшая от смертельного сна, у России в начале XXI века, БЫЛ.

Если так, то, согласитесь, теперь уже скептику придется доказывать, что такого шанса у нее не было. А это, имея в виду опыт 1980-х, будет, боюсь, не просто.

Вот и все мои ответы. Я не забыл, однако, что основаны они целиком на опыте союза между  властью и телевидением в 80-е, во времена горбачевской гласности. А я этот союз пока что  лишь декларировал, не доказал. Другими словами, ответы свои не обосновал. Пришло время  исполнить обещание. Конечно, я не вправе надеяться только на свою память. Тут нужны  наблюдения профессионала, документировавшего этот союз. Никого лучше для этой  роли, чем Сергей  Муратов, о котором я уже упоминал, я не  знаю. Потому и приглашаю скептиков последовать за мной

В ВОТЧИНУ СЕРГЕЯ МУРАТОВА

Началось все, как и в Германии, с того, что дети не захотели жить, как жили их родители. Все и было поначалу, если хотите, восстанием детей. Уже через месяц после телемоста Ленинград ─ Сиэтл, когда словно выдохнула страна «Господи, да они такие же люди, как мы», началась «Лестница» (программа называлась «12-й этаж»). Нашли телевизионщики группу подростков, обживших лестницу черного хода одного из столичных домов культуры, куда с парадного их не пускали. Время было то, о котором знаменитый пересмешник Жванецкий сказал, что читать стало интереснее, чем жить. Вот и захотели показать, что смотреть еще интереснее, чем читать.

Придумали приглашать на лестницу чиновников. Побеседовать с ребятами. Они, представьте, приходили. И тут начиналась рубка лозы: «Не уходите от  ответа!», «Резолюции? А что-нибудь  кроме них умеете?», «Скажите прямо: да или нет!». Никакого уважения к власти. «Лестница, ─ говорит Муратов, ─ сразу же стала действующим лицом». Говорили о ней смешно: «Как  бы  мы ни сердились на лестницу»,  «Что  бы ни говорила об этом лестница», «Пусть извинит меня  лестница, но…». Эффект был такой же, насколько я могу судить, как от тургеневских «Отцов и детей». Грядут новые Базаровы, «новые  люди». Ничего общепризнанного не признают. Авторитеты высмеивают. Чины презирают.

Лестнице наследовал еще более громкий документальный фильм Юрия Подниекса «Легко  ли быть молодым?». Опять о подростках. И снова о тех, кто духовно порвал с родителями, не хочет жить, как они. Монолог-исповедь одного из героев скажет больше, чем любой комментарий: «Никто так и не понял, что мы надели эти кожанки с заклепками и взяли это громкое слово "металлисты", чтобы показать всем: мы ─ грязные, ободранные, жуткие, но мы ─ ваши дети, и вы нас такими сделали. Своим двуличием, своей правильностью на словах. А в жизни...». Пропасть разверзлась между поколениями, вот о чем был этот фильм, собиравший  на массовых открытых демонстрациях целые стадионы.

Недолго было ждать, покуда в эту подростковую эпопею вмешаются взрослые. По-разному, конечно, вмешаются. Инспектор Министерства просвещения, допустим, негодовал на телевидении: «Вы нагнетаете ненужный ажиотаж! Разжигаете страсти! Злоупотребляете гласностью!». А педагог-новатор, тоже на телевидении, одной фразой пробивал эту защитную броню: «Но  дети-то правы».

В концертной студии Останкино, неожиданно ставшей заповедником интеллигенции: писателей, художников, ученых, собирались не затем, чтобы слушать концерты, но чтобы ГОВОРИТЬ перед камерой(!) обо всем, что наболело. Но и там на первом плане были защитники детей, педагоги-новаторы, которые годами без толку стучались в двери этого самого Министерства, и вдруг увидели на экранах документальное подтверждение своей правоты. Для того ведь и приходили они в этот зал, чтобы артикулировать переживания детей. И спрашивать, спрашивать, что же за общество такое, что гнобит поколение, которое идет ему на смену? И говорили, говорили...

Невольно вспоминается реплика отнюдь не сентиментального Льва Толстого (во время оттепели после смерти Николая I), которую я уже, конечно, где-нибудь цитировал: «Кто не жил в 1856 году, тот не знает, что такое жизнь, все писали, читали, говорили, и все россияне, как один человек, находились в неотложном восторге». Ну, вот опять он о дворянской России, заворчит заядлый скептик. Но я ведь, на самом деле, не о той старой оттепели, я об этой, что происходила на глазах нашего поколения 130 лет спустя. Какое уж там дворянство ─ в 1986 году? Вся и разница, что во времена постниколаевской оттепели не было телевидения, да и о пропасти между поколениями еще не знали, пришлось ждать Тургенева (в нашем случае его роль сыграли «лестница» и рижанин Подниекс).

Удивительно ли, что объем прямого вещания вырос за два года в 30(!) раз? Явилось вдруг «телефонное право» (совсем не в том чиновничьем смысле, к которому мы привыкли) ─ право зрителя вторгаться прямо в экранное действие. «Свободный микрофон» на улице гарантировал любому прохожему возможность принять участие в общественном разговоре. Более того, телефонные звонки по ходу живой трансляции тотчас обрабатывались компьютером и комментировались тут же на месте социологом в студии. Что там «лестница», не одна лишь аудитория в зале, УЛИЦА становилась действующим лицом передачи. Оказалось, что ей можно доверять, судила она трезво и здраво.

«Улица? Трезво и здраво?», ─ вправе усомниться скептик. Вчерашняя страна «Кирюх»? Сегодняшнее «путинское большинство»? Выходит, что при одних условиях та же самая улица вопит «крымнаш», а при других судит трезво и здраво? Но ведь этого не может быть. Тем не менее, это факт. Легко проверяемый факт. Многие еще могут помнить, что Татьяна и Владимир Максимовы додумались и до телереферендума «Общественное мнение», который продолжался три часа и сопровождался тучей откликов, телефонных и письменных. И всё трезвых. И всё здравых. «Подобного рода народная публицистика, ─ комментирует Муратов, ─ выступала как своего рода форма общественного самосознания». И телевидение, вчера еще протокольное, зажатое, пропагандистское, государственное, стало вдруг главным инструментом его формирования. Союз власти и телевизора работал. Точно так же, как в 1856 году в «дворянской» стране, это была другая  Россия. Сегодняшняя, но другая.

Но как это объяснить? Попробуем вот так. Допустим, что арифметическое большинство ─ это миф. На самом деле, есть бесчисленное множество меньшинств: зажиточных и бедных, умных и глупых, добрых и злых, совестливых и бессовестных, людей с чувством собственного  достоинства и пустячных, здравомыслящих и непутевых, и… (подставьте любую дихотомию). Допустим далее, что при успешной комбинации политических сил преобладает меньшинство здравомыслящее, при другой ─ непутевое. Другое дело, что у разных народов успешные комбинации разные. Скажем, для американцев с их недоверием к государству комбинация власти и телевидения, обеспечившая торжество здравомыслящего меньшинства в России 80-х, никогда не сработала бы. У них другие приоритеты: жизнь, свобода, стремление к счастью, и  нет среди них места власти. А в России никогда не работала успешная комбинация без участия либеральной власти. Вот вам и объяснение. Потому и придаю я такое значение  гипотетическому президентству Степашина в начале XXI века. В союзе с либеральным телевидением оно могло бы сотворить еще одно русское чудо. 

РАСПАД СВТ

Здесь мы расстанемся с Муратовым. Свою задачу он исполнил, я думаю, на отлично: мы воочию увидели, как рождалось в 1980-е общественное самосознание (в стране, где, нет нужды напоминать, на протяжении трех поколений доминировало сознание государственное). Увидели мы также решающую роль, которую сыграл в процессе возрождения  общественного самосознания союз власти и телевидения. Мы не знаем, как пошло бы дело дальше, поскольку существовал этот союз недолго. Он, как мы увидим, распался 13 января 1991 года (конечно, время от времени в минуты крайней опасности союз частично возобновлялся, но первоначального единодушия и энтузиазма в нем уже не было).

Первая трещина появилась в нем с премьерой документального фильма Анатолия Стреляного  «Архангельский мужик». Миллионы людей получили возможность стать свидетелями одинокой борьбы с обкомом партии бывшего колхозника, а ныне независимого крестьянина Николая Сивкова, пожелавшего стать первым советским фермером. Увы, тут нашла коса на камень. Партийный аппарат, и без того с ужасом смотревший на то, что происходило, провел красную черту именно здесь. Повторный показ фильма был запрещен. Вот и выяснилось, что тогдашняя власть имела предел. И это стало предвестьем многих будущих отступлений перестроечной власти (см., например, главу «Последний бой Горбачева» в третьей книге).

Потом была еще, конечно, прямая трансляция знаменитого Первого съезда народных депутатов в мае 1989 года, когда  момент всеобщего торжества был отравлен в глазах  молодых ведущих телевидения (Татьяны Митковой, Александра Гурнова, Дмитрия Киселева, Юрия Ростова) нотой горечи. То, как обращался Горбачев с Андреем Дмитриевичем Сахаровым, их  героем, единственным человеком в  стране, публично протестовавшим против вторжения в Афганистан, не прощалось. И поведение «агрессивно-послушного большинства» съезда тоже. Трещина углубилась, союз держался на ниточке.

Доконало его, как я уже говорил, 13 января 1991. «Это было трагическое число в истории нашей страны, ─ признавалась Миткова, ─ день, когда в Литве пролилась кровь». Десантники штурмовали телебашню в Вильнюсе. Воспринималось как the empire strikes back, по названию американской телесерии. Власти больше не доверяли.

Распад СВТ не пошел на пользу ни власти, ни телевидению. Власть лишилась надежного ключевого союзника, а телевидение, утратившее идейную составляющую, пошло в разнос.  Еще вчера было оно гордым первооткрывателем живой страны, спрятанной от мира мертвящим железным занавесом, десятилетие спустя преобладающая его часть превратилась в криминально-эротическую клоаку, закоснело в коррупции. Достаточно сказать, что обалдели  даже американские студенты-практиканты на факультете журналистики МГУ, им никогда не приходилось видеть на телевизионных экранах столько крови и «обнаженки».

ВСЕ, что было после распада СВТ: передел собственности, падение цен на нефть до беспрецедентно низкой отметки (7 долларов за бочку, если я не ошибаюсь), и угроза голода, от которой пришлось спасать страну шоковыми мерами, ─ усугубило дело. Тем более что вдохнуло новую жизнь в, скукожившуюся было, во времена гласности Русскую идею. Ее глашатаи, архаисты-имперцы, начали штурм революционной власти. Им удалось перевалить вину за шок первых лет революции с грехов, ошибок и преступлений почившего СССР на революцию. Новаторы оказались изолированы, маргинализованы.

Впрочем, мы все это знаем по третьей книге. Важно нам здесь лишь то, что, когда штурм оппозиции справа закончился в мае 1999 банкротством «красного» правительства Примакова, и дорога к модернизации страны была, наконец, снова открыта, ошибка не была исправлена. Напротив, после того, как  реформистскому правительству Степашина не дали поработать и ста дней, даже попытаться приступить к модернизации не дали, заменив его лидером «партии войны» Путиным, ошибка оказалась роковой. Модернизация снова была отложена на десятилетия.

Теперь о том, с чем нам придется иметь дело

ПОСЛЕ ПУТИНА

Россия снова окажется перед теми же проблемами, перед которыми стояла она в 1999 году. От ренты будет она зависеть, как и тогда. И «тучные» годы будут сменяться в ней «тощими», как в библейском Египте. И все попытки подменить модернизацию «маленькой победоносной войной», будь то на Украине или в Сирии, или где бы то ни было, окончатся, как и брежневские в Афганистане. И никакие усилия «зомбоящика» не смогут больше скрыть, что попытка путинской России играть роль нового СССР завершилась оглушительным провалом. Разочарование будет огромным. Таким же практически, как и в 1980-е.

И так же, как в 1956, и 1989-м, придется новому лидеру, чтобы удержаться у руля, искать козла отпущения. И тогда наступит час последней идейной войны. Все стороны согласятся, что  виноват Путин. «Депутинизация» окажется в порядке дня. Разойдутся лишь по одному вопросу: В ЧЕМ виноват Путин? Архаисты во главе с Глазьевым будут настаивать: НА том, что ОН попустительствовал либералам в своем правительстве, ставшим стеной против их мобилизационного проекта. Новаторы, с другой стороны, обвинят его в том, что он не допустил модернизации страны (в результате чего Россия архаизировалась). Архаистам понадобится новая «холодная война» с Западом, новаторам ─ новая гласность. Соответственно, архаисты потребуют подчинения «зомбоящика» целям мобилизации, новаторы ─ его разгона  и возобновления СВТ.

Исход  этой последней схватки решит то, какой из сторон удастся маргинализировать своего антагониста. В случае ельцинской революции 2.0  это удалось, как мы помним, архаистам. И кончилась революция Путиным. Для того чтобы послепутинская революция 3.0 оказалась НЕОБРАТИМОЙ, нужны новые мощные и влиятельные союзники. Настойчивый поиск таких союзников и станет основной темой  этой, завершающей книги «Русской идеи». Наряду, конечно, с трезвой оценкой сильных и слабых сторон архаистов (я намеренно употребляю здесь термины Николая Михайловича Карамзина, чтобы показать, как глубоко уходят корни этого противостояния в прошлое России).

Опыт первой идейной войны во второй половины 1980-х, сотворивший, как мы видели, чудо воскрешения впавшего, казалось, в кому народа, превративший его из глубоко и словно бы безнадежно советского в антисоветский, дает нам надежду, что в России такое чудо возможно.

Тем более возможно оно, чудо, что на этот раз будет уже у России и опыт обманувшего ее «гибридного цезаризма». И едва ли найдется после Путина много желающих второй раз вступить в одну и ту же реку, ведущую, как мы теперь знаем, в болото. Вот тогда и пригодится нам выход из положения, предложенный в 1999 году Степашиным. И Трениным.

Легко предвидеть, что скажет на это скептик. Примерно то же самое, что сказал бы в темные советские времена, расскажи я ему тогда, что произойдет с Россией во второй половине 1980-х. В стране «Кирюх»? ─ спросит, после путинской   власти? Шутите? Или за дурака меня принимаете? Только в сказках такие чудеса бывают.

А я, между прочим, писал эту сказку, о которой подробно рассказал в начале этой главы, в самиздатском трехтомнике, пряча его и перепрятывая, в самом начале 1970-х, когда ни малейшего проблеска в брежневских тучах еще и видно не было. Когда всем вокруг казалось, что советская власть это навсегда. И что же? Сбылась, как мы только что видели, сказка. Так что, как видите, спор наш со скептиком все еще продолжается ─ почти полвека спустя. И, как тогда, по-прежнему для меня важно, кого из нас читатель сочтет убедительнее.