Все записи
06:33  /  6.03.20

267просмотров

Александр Янов: Русская идея. От Николая I до Путина. Книга четвертая (2000-2016). Глава 8

+T -
Поделиться:

ЧЕТВЕРТЫЙ СЦЕНАРИЙ

М-р Ло исходит из того, что именно в 2030 году наступит момент, когда скрыть деградацию страны станет невозможно. Если я правильно его понимаю, все будет так же, как с кончиной СССР, – неожиданно и окончательно. Только без перестройки со всеми ее противоречиями и колебаниями. Просто новый лидер, кто бы он ни был, решит, подобно Горбачеву, что «больше так жить нельзя» и не потерять страну (следовательно, и удержаться у руля) можно лишь с помощью новой гласности и модернизации. Имея в виду безнадежно тупиковый исход всех предыдущих сценариев, элиты не осмелятся ему противоречить, а обнищавший к тому времени и дезориентированный народ его поддержит.

Боюсь, сегодняшнему читателю такой прозаический сценарий  покажется неправдоподобным и разочаровывающим. Неправдоподобным, потому что трудно себе представить российского лидера, с кондачка решившегося рискнуть властью ради слома культурного кода страны. Тут даже м-р Ло мог бы возразить, сославшись не только на Петра, но и на Александра II, и на того же Горбачева, которые именно так и поступили. Но не с кондачка решились они на это, а перед лицом «конечной гибели» на языке послепетровских реформаторов.

А разочаровывающим,  потому что за столько лет разгул мракобесия вполне может сделать деградацию необратимой. Тут мне, пожалуй, придется прийти на помощь м-ру Ло, напомнив и про 70 лет коммунизма, и про тридцатилетнее царствование Николая I, и про полтора столетия (!) Московии с ее диктатурой православного фундаментализма. Шрамы остались, и страшные, но сломать «код» удалось. Короче, аргументы от истории против четвертого сценария не работают.

Да, ничего, кроме прозы, не обещает нам м-р Ло. Зато эта проза снимает мучительные сомнения, доставшиеся нам в наследство от большевистской революции: не станут ли романтические революционеры, обещающие, что «мы наш, мы новый мир построим», основателями новой/старой криминальной и военно-имперской государственности?

М-р Ло ставит перед нами вопрос: согласны мы ждать столько лет момента, когда большинство населения ОСОЗНАЕТ абсолютную тщету мира, в котором телевизионное «вставание с колен» призвано заменить реальную модернизацию страны? Это не исключает ни политическую, ни интеллектуальную борьбу, где она еще возможна. Нельзя позволить режиму погасить огонек свечи на ветру. Именно этому судьбоносному моменту и посвящен четвертый сценарий м-ра Ло.

Сценарий четвертый: вторая либеральная волна

Столь фундаментальный поворот не может напоминать внезапное обращение иудея Савла по дороге в Дамаск в пламенного апостола христианства Павла. Для библейского поворота необходимо чудо. В истории чудес не бывает. Тут другое: наступит время, когда ВСЕ другие сценарии, предназначенные остановить регресс, будут ПЕРЕПРОБОВАНЫ и все обанкротятся.

То есть пробовали авторитаризм мягкий и жесткий, и «особый путь», державность разве что ложкой не хлебали, а страна загибается. И других возможностей не потерять Россию, кроме новой попытки ее освободить и, наконец, модернизировать, попросту не останется. Таков главный аргумент м-ра Ло.

Британский журнал The Economist, в целом доброжелательно рецензируя его книгу («глубокая книга»), безошибочно нащупал ее спорное место: этот самый четвертый сценарий. «Несколько загадочно допущение автора, – пишет рецензент, – что разумная политика России не только необходима, но и возможна. Автор упрекает пессимистов в „ленивом фатализме”, не объясняя толком, почему нынешний мрак (в отношении России) неуместен (misplaced)». Не убедил м-р Ло рецензента.

Я понимаю, в крохотной рецензии много не скажешь, но это не мешает нам развернуть возражение рецензента. В самом деле, если упадок российской экономики начался еще в советские времена, то среди «перепробованных» после развала империи режимов была и либеральная волна 1990-х, которая не остановила деградацию России, как и последовавшие за ней авторитаризм и державность. Так откуда уверенность автора, что его остановит новая либеральная волна?

М-р Ло, впрочем, мог бы возразить, что  первая либеральная волна 1990-х совпала с ТРОЙНОЙ революцией, когда экономическая реформа переплелась с антиимперской и социальной, и России было тогда не до модернизации. На первом плане была борьба с реваншизмом. И реваншизм победил. Соблазн попробовать «особый путь» России-Евразии, когда угасшая Советская власть больше не мешает, вернуть ядро империи, которую та развалила, «Русский мир»,  оказался неодолим.

Но к 2030-му и державность, и «особый путь» будут безнадежно дискредитированы. Результат выбора будет налицо. И к тому времени ссылаться на либеральную волну 90-х и приватизацию как на причину регресса (главный аргумент реваншистов) станет, мягко говоря, нелепо. К 2030-му экономика будет, в сущности, ренационализирована, и судьба любого предпринимателя или чиновника, олигарха или нет, будет полностью зависеть от диктатора. Иначе говоря, Россия максимально приблизится к невозможной в современном мире восточной деспотии. Вот почему на первом плане новой либеральной волны неминуемо окажется именно МОДЕРНИЗАЦИЯ страны, прекращение ее затянувшегося на десятилетия упадка.

Впрочем, нет надобности продолжать этот воображаемый спор, поскольку в загашнике у м-ра Ло, оказывается, есть и другие, вполне реальные аргументы. Один, признаться, неожиданный. Вторая либеральная волна, в особенности необычность и увлекательность поставленной ею перед страной задачи выйти из глубокой колеи упадка, неизбежно приведет к возвращению в Россию значительной части «потерянного», по выражению м-ра Ло, поколения. В первую очередь талантливой интеллектуальной молодежи, покинувшей страну из-за невостребованности и разгула мракобесия. И дело даже не столько в численности вернувшихся, хотя и она не будет пренебрежима, сколько в КАЧЕСТВЕ этого человеческого материала. Он и мог бы составить костяк новой модернизационной элиты.

Контртрадиция

Важнее, однако, другой аргумент м-ра Ло: вторая либеральная волна, отказ от рентной психологии и переход к модернизации потребуют, говоря его словами, «реконцептуализации традиционных представлений о величии и власти» (другими словами, массовой детоксикации населения). К сожалению, этот ключевой, с моей точки зрения, аргумент подробно он не развернул. Между тем речь идет о задаче без преувеличения исторической сложности. То есть настолько сложной, что на первый взгляд она кажется трагически невозможной. И потому заслуживает в высшей степени подробного разговора.

Впервые на повестку дня еще в незапамятном 1999 году, когда, собственно, решалась судьба первой либеральной волны, ее поставил Сергей Степашин. Мало кто заметил тогда ключевую фразу его первого премьерского выступления: «Величие России должно строиться не на силе, не на пушках, а на культуре, на интеллекте». А когда я привлек внимание читателей к решающей важности этого предложения, многие комментаторы только что не смеялись мне в лицо. Подумаешь, мол, очередной чиновник обронил случайную фразу, а я его героизирую, представляю чуть ли не как возможного Петра (тем более что речь о чиновнике, который впоследствии вел себя как заурядный путинист).

Между тем Степашин впервые после Александра Головнина, забытого ныне министра народного просвещения в правительстве «молодых реформаторов» времен Великой реформы 1860-х, обратил внимание на ДВОЙСТВЕННОСТЬ российской исторической традиции. Да, на протяжении столетий в ней доминировала ее имперская ипостась (величие России в ее могуществе, в том, что мир перед ней трепещет). Но, развернув страну лицом к Европе, Петр невольно создал конкурирующую, теневую, если хотите, традицию. Я уже цитировал замечательного эмигрантского мыслителя Владимира Вейдле: «Дело Петра переросло его замыслы, и переделанная им Россия зажила жизнью гораздо более богатой и сложной, чем та, которую он так свирепо ей навязывал. Он воспитывал мастеровых, а воспитал Державина и Пушкина».

Другой вопрос, сломал ли Петр российский культурный код, которым так озабочены реваншисты, или попросту вернул страну к ее домосковитскому полуевропейскому коду времен Ивана III, который был взломан самодержавной революцией Ивана Грозного 1560-х. Об этом достаточно написано в моей трилогии, первый том которой так и называется «Европейское столетие России 1480 – 1560». Здесь этот спор неуместен. Ибо реформы Петра, пусть половинчатые и оставившие подавляющее большинство прозябать в архаической Московии, прижились.

И за какие-нибудь два столетия Россия вдруг превратилась в европейскую КУЛЬТУРНУЮ СВЕРХДЕРЖАВУ. Здесь уместна еще одна цитата из Вейдле, которую я тоже уже приводил: «В том-то и дело, что Мусоргский или Достоевский, Толстой или Соловьев – глубоко русские люди, но в такой же мере они люди Европы. Без Европы их не было бы». Так сложилась вторая, теневая традиция, в глазах мира навсегда связавшая судьбу России с ее культурнымвеличием.

Вот эту контртрадицию, за которую Россию, собственно, и УВАЖАЕТ мир, независимо от того, сильна она или слаба, и обозначил Степашин в своей премьерской речи 1999 года. На нее предложил опереться в тяжелый для страны час, предотвратив тем самым возрождение (или не менее опасную имитацию возрождения) ее безумной воинственной соперницы («пушки»). Похоже, он догадывался, с какой страной имеет дело, как глубоки корни ее имперской ментальности и как опасно эту губительную ментальность разбудить (что, конечно, и сделал Путин, когда Ельцин предпочел его Степашину).

Немудрено, впрочем, было догадаться, когда не умолкали вокруг медные трубы реваншистской пропаганды. Да так, что Ельцину и большинству тогдашней либеральной элиты словно уши заложило. Нет, самые дальновидные: Сергей Юшенков, Борис Немцов, Егор Гайдар, даже Анатолий Чубайс  вступались, как мы помним, за Степашина. Но их не услышали, и роль контртрадиции, которую он отстаивал, так до сей поры, увы, и не поняли. А ведь именно это, как я понимаю, полтора десятилетия спустя имеет в виду м-р Ло, когда говорит об императивности «реконцептуализации традиционных представлений о величии и власти».

Да, Степашин был чиновником, но в ту пору – прогрессивнымчиновником. Такие, как он, делали реформы 1860-х. Просто раньше других, и намного, он понял, что с преобладающими в стране «представлениями о величии и власти» она еще долго будет бродить по реваншистской пустыне, мечтая о былом имперском могуществе. Тщетно мечтая, но понадобилось ПЕРЕЖИТЬ эту тщету на собственной шкуре, чтобы ее осознать.

Не знаю, возможно ли было «реконцептуализировать» имперские представления, доверь тогда Ельцин президентство Степашину. Знаю лишь, что это стало немыслимо, когда он предпочел ему Путина. А в принципе во флуктуациях культурного кода  нет ничего невозможного. Возможны даже коренные изменения самого этого кода.

Проблема культурного кода

Прецеденты есть. Не буду ссылаться на «азиатских тигров»: ни один из них не был в прошлом ни империей, ни великой державой, как Россия. Но Япония была. Традиционно имперская, милитаристская, самурайская страна. А сегодня перед нами – сильная, модернизированная прозападная держава, забывшая о былой агрессивности. Другая страна. Чем это объяснить, как не «реконцептуализацией» культурного кода? И в этом состоит проблема обозревателя «Новой газеты» Владимира Пастухова и предложенной им «национально-освободительной революции». Чтобы нация могла освободить страну от авторитарной власти, сначала нужно освободить нацию от авторитарного культурного кода.

В противном случае она будет считать Навального, по его собственным словам, «парнишкой, который хочет, чтобы Америка поработила Россию» (обратный перевод с английского), а Путиным будет гордиться (хоть сто раз назови его оккупантом), потому что в момент аннексии Крыма он якобы устрашил Америку, пригрозив ей готовностью российских ядерных сил. С таким культурным кодом «национальная революция» никогда не станет освободительной.

Мы знаем, что задача слома культурного кода имеет решение. Самодержец Петр сломал культурный код европейского изгоя Московии, отставшей от современного ей мира, казалось, навсегда. Большевики сломали культурный код традиционно православной России, превратив ее в страну атеистов. Даже первая либеральная волна эту задачу выполнила: коммунистическая страна за одно десятилетие стала антикоммунистической.

Другое дело, что первая волна, по примеру Солженицына, единственным несчастьем России считала коммунизм. Словно в 1917-м завоевал ее марсианский десант, и не из «России, которую мы потеряли» этот самый коммунизм произошел. Увы, первая волна не подозревала (по неизреченной своей наивности) ни о вековой традиции имперского величия, ни об ауре первого лица, ни обо всем роковом и до конца так и не неизжитом наследии самодержавной революции XVI века.

Между тем, если в русской истории случился беспрецедентный по масштабу слом культурного кода, от которого страна и сегодня, пять столетий спустя, еще не оправилась, то случился он именно тогда. Представьте, как странно мне было, зная все это, услышать от такого просвещенного человека, как Алексей Кудрин, когда он в публичной беседе с Александром Мамутом среди величайших достоинств России поставил на первое место именно ее культурный код. И никто из публики не спросил: «Какой именно?»

Заключение

Последняя часть «сценарной» главы книги м-ра Ло посвящена, увы, извинениям. Предвидя критику смелого допущения второй либеральной волны в России, он всячески принижает свой завершающий сценарий, отступая на всех фронтах. Да, говорит он, это будет либерализм, но, цитируя знаменитую фразу Ден Сяопина о «социализме с китайскими характеристиками», добавляет «либерализм с русскими характеристиками». Или «полулиберализм, по мнению многих, в лучшем случае». Более того, «даже при стечении наилучших обстоятельств: просвещенного, прогрессивного режима в Москве, отзывчивой (responsive) администрации в Вашингтоне и вовлеченной Европе, поведение либерального и демократического режима [в России] может не сильно отличаться от поведения администрации Ельцина в первой половине 1990-х» (то есть, напомню, highly erratic). 

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! А как же «перепробованность» всех предыдущих режимов? Как же возвращение «потерянного поколения» и формирование новой модернизационной элиты? И главное, как же «реконцептуализация традиционных представлений о величии и власти», другими словами, слом архаического культурного кода, сделавшего возможным все путинские, да и ельцинские, эскапады? Как же, короче говоря, аргументы самого м-ра Ло в пользу второй либеральной волны, которая, поставив, наконец, на первый план модернизацию страны, ВО ВСЕМ должна отличаться от первой?

Это неожиданное отступление, сомнение автора в собственных утверждениях важно для нас главным образом тем, что лучше любых цитат отражает крайне негативное отношение западного экспертного сообщества к самой возможности либеральной модернизации России в обозримом будущем.

М-р Ло страхуется от того самого «ленивого фатализма», который он так убедительно, с моей точки зрения, атаковал в начале своей книги. Похоже, союзников у него там нет. И это возвращает нас к вопросу о предполагаемой дате официального объявления второй либеральной волны.

Если исходить из исторического опыта, начаться она должна через два-три года после окончания диктатуры. Так, по крайней мере, было в случаях Александра II (Николай умер в 1855-м, дениколиазация была объявлена в 1857-м), Хрущева (Сталин умер в 1953-м, десталинизация объявлена в 1956-м) и Горбачева (к власти пришел в 1985-м, гласность объявлена в 1987-м). Мы не можем знать, когда сойдет с беговой дорожки Путин. Допустим, в 2018-м он снова пойдет в президенты. Четвертый срок закончится в 2024-м. Пойдет ли он на пятый? Если да, то дата м-ра Ло приблизительно верна. Если нет, занизил из осторожности.

Вообще-то полтора десятилетия – длинный перегон для одной человеческой жизни. Особенно, когда человек на седьмом десятке. Все мы смертны и все, как говорится, в руце божией. В смысле – случиться может все. Это для Путина. Для России важно лишь то, что, вопреки «ленивому фатализму» западного экспертного сообщества, есть реальный выбор, а значит, есть свет в конце тоннеля.