Все записи
МОЙ ВЫБОР 07:34  /  10.03.20

80просмотров

Александр Янов: Русская идея. От Николая I до Путина. Книга четвертая (2000-2016). Глава 9

+T -
Поделиться:

МЯТЕЖ ИЛИ РЕВОЛЮЦИЯ?

Часть первая

Перечитал начальные главы. Бросилось в глаза странное. Похоже, я неосознанно уклонялся от задачи четвертой книги, от описания истории Русской идеи времен Путина. Явно предпочитал ему разговор «о России, которая не состоялась», о степашинской, если хотите, или о возможных сценариях будущей России, начиная с дугинской «консервативной революции» и кончая «второй либеральной волной» Бобо Ло. До такой степени предпочитал, что путинская Россия выглядела как бы самозванкой, незаконно вторгшейся между той, несостоявшейся, Россией прошлого и будущей, которой тоже пока нет. Но живем-то мы именно в этой «самозванке». И писать надо о ней. А введение к ней затянулось непозволительно. Почему?

Думаю, потому, что столкнулся я с неожиданной трудностью: писать эту книгу так же, как писались три предыдущие, то есть хронологически, оказалось невозможно. В путинской России история Русской идеи НЕ СОВПАДАЕТ с ее хронологическим началом. Более того, Путин начинал с отрицания Русской идеи.

Закат Русской идеи?

Судите сами. Еще 3 марта 2000 года в интервью Би-би-си Путин заявил, что «Россия не исключает вступления в НАТО». Полтора года спустя, после 11 сентября 2001-го, это заявление, согласитесь, почти немыслимое с точки зрения всей будущей антинатовской истерии, сопровождалось демонстративным выражением солидарности с Америкой. Не удивительно, что оно вызвало единодушное возмущение осколков разгромленных в войне против Ельцина реваншистов (которые, собственно, и представляли Русскую идею в постсоветской России).

Я наверняка уже писал где-то об этом, напомню. Тогдашний ее идеолог А.С. Панарин строго предупреждал: «Америка не должна получить русской помощи, никакой помощи от славян, как бы ни настаивали на этом либеральные компрадоры». И недвусмысленно грозил Путину: «Тот, кто будет сейчас игнорировать национальную точку зрения русских, тот рискует своим политическим будущим». А Проханов, который поначалу симпатизировал Путину, считая его, как мы помним, «новым Иосифом Сталиным, затаившимся до времени в еврейском подполье», и вовсе осатанел от разочарования: «Цыплячье горлышко Путина все крепче сжимает стальная перчатка Буша. И писк все тоньше, глазки все жалобнее, лапки почти не дергаются, желтые крылышки едва трепещут». Издевался.

Но реваншисты, потерпевшие поражение в битвах 1990-х, начиная с вооруженного мятежа 93-го и кончая неудавшимся «красным правительством» Примакова в 98-м, к тому времени уже казались безнадежными маргиналами. И с их угрозами Путин мог позволить себе не считаться (чего, добавлю, никогда не мог себе позволить  Ельцин). И продолжал добивать глашатаев Русской идеи.

Я имею в виду дразнящее интервью 15 января 2002 года «Газете выборчей», в котором он категорически заявил, что «Россия, БЕЗ ВСЯКОГО СОМНЕНИЯ, европейская страна, потому что это страна европейской культуры». И буквально повторил то же самое в интервью шотландской прессе 25 июня того же 2002-го: «Россия – это часть европейской культуры». И опять «вне всякого сомнения».

Невозможно представить себе более издевательского удара по самому ядру Русской идеи, которое еще со времен Николая I, по выражению академика А.Е. Преснякова, в том, собственно, и состояло, что «Россия и Европа – два различных культурных мира, принципиально разных по основам их политического, религиозного, национального быта и характера». Короче говоря, настаивая в первые годы своего правления на культурной общности России и Европы, Путин практически отрекался от Русской идеи, стал в ее глазах «отступником», предателем.

Теперь, надеюсь, читатель понимает причину моих хронологических трудностей. Как начать заключительную книгу? Дилемма только кажется простой. Начать ее с 2011 года, когда Русская идея вдруг драматически воскресла, означало пропустить трагедии, ознаменовавшие начало правления Путина: «Курск», «Норд-Ост», Беслан, «дело Ходорковского»… Но с другой стороны, все эти события при всей их трагичности отношения к моей теме решительно не имели. Несомненно, это был цезаризм. Но реваншем от него еще не пахло. И потому начать книгу с 2000 года тоже было бы бессмысленно: в начале правления Путина Русская идея никакой роли не играла. Напротив, он, как мы видели, демонстративно ее презирал.

Так или иначе, из этого совершенно очевидно, казалось, следовало, что и центральную имперскую проблему России-Евразии он тогда намеревался решать так же, как решили ее родственные ей по культуре европейские страны. Многие из них в свое время, как и Россия, были империями, но в ХХ веке все без исключения от имперских своих притязаний полностью отказались. Даже Франция, самая из них ревнивая к своему прошлому имперскому величию, недолго сопротивлялась стремлению народа Алжира к независимости и безоговорочно ее признала. Несмотря даже на то, что Алжир никогда не был самостоятельным государством, а часть его была, можно сказать, офранцуженной. «Французского мира» не случилось.  Иными словами, из путинских публичных заявлений следовало именно то, что предсказывал Тренин: России-Евразии не быть! И никакие имперские притязания на территорию, допустим, «российского Алжира» – Украины – невозможны. И с этим словно бы угасала звезда Русской идеи.

Метаморфоза

Должно было, согласитесь, произойти нечто экстраординарное, революция, если хотите, должна была произойти, чтобы угасшая было эта звезда вновь начала определять политику России. И возглавил ее именно «отступник» Путин. Судя по тому, что мы слышим в последнее время от него и связанных с ним кругов, именно это и произошло. Вся атмосфера в стране переменилась кардинально, попутно решив и мою дилемму. Вот лишь несколько примеров.

Изборский клуб – хранитель Русской идеи, и девизом его с самого начала была «цивилизационная несовместимость России и Европы». Только раньше, как мы слышали от его председателя Проханова, относился он к Путину с опаской, чтоб не сказать с презрением. Сегодня он ведет себя как ПОБЕДИТЕЛЬ. Можно было бы, конечно, сбросить со счетов эту штаб-квартиру реакции, когда б не состояли в ее постоянных членах и влиятельный телеведущий (на момент написания книги - прим. ред.) Михаил Леонтьев, и вождь международного евразийства Александр Дугин, и главное, советник Президента Сергей Глазьев.

Уполномоченный Президента по связям с интернетом Дмитрий Мариничев пока не член клуба, но после недавнего его публичного заявления, я уверен, станет им. Заявление было в духе Жириновского: «Россия не сможет завоевать свою нишу на мировом рынке, пока не ступит туда сапог ее солдата». «Они (речь о других членах мирового сообщества) просто смирились с вассальным положением. Мы с нашими историческими амбициями смириться с этим не можем».

Постоянный член Изборского клуба Валерий Коровин исчерпывающе разъяснил, что имеется в виду под «историческими амбициями» России: «Мы были дважды в Берлине, были в Париже, это вообще наша Европа, русская. Когда захотим, тогда и вернемся, вновь освободим Европу... Освободим Украину, потом освободим Польшу, Чехию, Румынию, Венгрию. Что там еще освобождать? Германию? Пожалуйста, освободим Германию от американской оккупации. Францию освободить? Да ради Бога!» Узнаете? Да это же чеховский Кирюха из «Степи», только с аттестатом десятилетки. «Наша матушка Расея всему свету га-ла-ва» – помните?

Естественно, в этот хор победителей не могла не внести свою ноту и православная общественность в лице самого громкого из тогдашних ее трубадуров Всеволода Чаплина: «Россия – центр мира, может быть, единственный центр мира, который имеет больше оснований быть таким центром, чем любая из европейских стран и Соединенные Штаты». Господи, да ведь это же еще один Кирюха, на этот раз с семинарским дипломом.

А если нам понадобится совсем уж простонародное представление об «исторических амбициях» воскресшей Русской идеи, то обратиться можно, как это ни парадоксально... к певице. Вот что пела некая Жанна Бичевская о Путине, который:

«Возвратит нам

Русский Севастополь.

Русский полуостров Крым,

Наш Босфор державный,

Наш Константинополь

И святыню мира Иерусалим».

Впрочем, как бы невероятно все это ни звучало, ничто не идет в сравнение с репликой самого Путина: «Наш генный код... является одним из наших главных преимуществ в сегодняшнем мире... Русский человек, прежде всего, думает о том, что есть какое-то высшее моральное начало... Он развернут вовне. Вот западные ценности заключаются в том, что человек в себе сам, внутри, и мерило успеха – это личный успех».

Пусть несколько косноязычно, но достаточно ясно сказано Европе: наши гены лучше ваших. У нас «высокое моральное начало» врожденное, у вас – нет. Непонято лишь одно: как объяснить поведение папуасов? Ведь все международные индикаторы фиксируют продажность папуасского чиновника, а она уже много лет почему-то совпадает с коррупционностью русского. Означает ли это, что «генный код» Папуа Новой Гвинеи проникнут тем же «высоким моральным началом», что и российский? И что он является одним из главных ее достоинств по сравнению с ущербными «западными ценностями»?

Куда важнее, однако, вопрос, куда подевалась культурная общность с Европой, на которой так настаивал Путин десятилетием раньше? Ведь между ней и «генным преимуществом», о котором говорит он сейчас, – пропасть. Откуда  метаморфоза? Как предводителем Русской идеи оказался человек, который не раз публично над ней издевался? Неужели и впрямь произошло то самое экстраординарное? Пока мы не ответим на этот решающий вопрос, нам не понять, что произошло с путинской Россией после 2011 года. Вот и попытаемся на него ответить.

Отставка Путина

Все началось с «рокировки» 2008-го, хотя этого термина тогда еще не существовало. Знали только, что из уважения к Конституции РФ Путин не пошел на третий срок. Президентом стал Медведев. Несколько странным казалось лишь то, что Путин не возглавил оппозицию новому Президенту, как принято в Европе, а наоборот, был назначен главой его правительства.

Правда, прежде чем уйти в отставку, он заставил экспертное сообщество и элиты долго и мучительно гадать, кого именно изберет он своим преемником. Возникла даже партия «третьего срока Путина», пытавшаяся убедить его не уходить в отставку. Одним словом, приход Медведева был обставлен как некая секретная спецоперация. Знакомый уже нам Бен Джуда (Fragile Empire, 2013) уверен, что это был самый блестящий политтехнологический трюк Суркова: на протяжении нескольких месяцев внимание страны было приковано к кремленологии.

Если так, то оказал он Путину поистине медвежью услугу. Неспроста четыре года спустя Суркову пришлось отказаться от поста главного идеолога «управляемой демократии», заметив на прощание: «Я оказался слишком одиозен для прекрасного нового мира».

Надо думать, не ожидал, что Медведев начнет свое президентство так лихо, словно и впрямь поверил в свою судьбу. Его знаменитая фраза «свобода лучше, чем несвобода», громкая статья «Россия, вперед!» и язвительное замечание «тот, кто думает, что может находиться у власти бесконечно, представляет опасность  для общества» – не только произвели сенсацию. Они раскололи элиты.

Оказалось вдруг, что «путинский консенсус» – миф. Часть элитных мыслителей (Юргенс, Гонтмахер, Гуриев, Павловский) собралась вокруг нового Института современного развития (ИНСОРа), открывшегося с большой помпой под покровительством Медведева. И в подтексте их опусов отчетливо прочитывалось, что путинская «стабильность» на самом деле.

Стагнация

Между многими другими вещами, на которые ИНСОР открыл глаза обществу, обнаружилось, что на самом деле Путин превратил «вставшую с колен» и претендующую на статус мировой державы Россию в страну Третьего мира. В частности, к 2010 году ее конкурентоспособность, согласно международным индикаторам, была на уровне Шри-Ланки, защищенность в ней собственности – на уровне Кении и надежность полиции – на уровне Мавритании. О папуасской коррупции мы уже говорили.

«Несистемная» оппозиция заметила это, конечно, раньше. Уже в 2004-м Борис Немцов заговорил об опасности диктатуры, а Гарри Каспаров пошел в политику. Но, отрезанная от телевидения, эта оппозиция не могла донести свой месседж до среднего класса. Понадобился ИНСОР, чтобы сделать его достоянием общества.

В переводе на понятный массам язык он означал, что за взятку в России можно выйти сухим из воды за любое нарушение закона (или за то, что власть, начиная с дорожной полиции, сочтет нарушением). Журнал «Большой город» опубликовал общепринятый ценник. Нарушение правил уличного движения обходилось водителю в рублевый эквивалент 30 долларов (приветствовалась, разумеется, оплата валютой). Хранение наркотиков – в 340 долларов, уклонение от службы в армии – в 680, желательное решение в Арбитражном суде – в 20 тысяч. Даже Министерство внутренних дел признало, что средняя цена взятки взвилась с эквивалента 292 долларам в 2008 году до 7670 в 2011-м (то есть уже при Медведеве). Но все это, как ни странно, шло в политическую копилку именно Медведева. И подняла голову партия его «второго срока».

Даже предложение продлить президентский срок с четырех до шести лет толковалось в его пользу. Ну как же, говорили, задачи-то поставлены грандиозные. Разве управишься за какие-то восемь лет с реформой «четырех И» (Институтов, Инфраструктуры, Инвестиций, Инноваций)? Ведь авгиевы конюшни придется расчищать. Нет, не узнаем мы, на что способен Медведев без второго – шестилетнего – срока его полномочий. Старался ИНСОР. А когда Медведев созвал правозащитников и либеральных политиков в свой Президентский совет, согласилась с этим и интеллигенция. Все прощали Медведеву за бравые жесты, за риторику, за обещания. А главным образом за то, что он – не Путин. Так выглядел тот «прекрасный новый мир» в ожидании новой Великой реформы, для которого Сурков счел себя одиозным.

Рокировка

Тем больнее был шок, когда 24 сентября 2011 года на съезде «Единой России» Медведев вдруг заявил: «Думаю, было бы правильным поддержать кандидатуру Владимира Владимировича Путина как Президента Российской Федерации». Выступление потонуло в овации зала. Скандировали: «Пу-тин, Пу-тин!…».  Приунывшие за четыре года единороссы торжествовали победу. И нисколько не смутило их жалкое – на фоне всех вчерашних жестов и обещаний – продолжение речи Медведева, что они, мол, с Путиным договорились об этом еще в 2008 году, когда тот рекомендовал его в преемники. Ну, подшутили ребята над избирателями. Ну, обманули. Как в политике без обмана? Только тревожно мелькнул твиттер Аркадия Дворковича, советника Президента: «Время включать спортивные каналы».

Хорошо еще, что не «Лебединое озеро», как 19 августа 1991 года, в день путча. В воздухе запахло чем-то даже более серьезным, чем путч. Знай Путин знаменитый афоризм Алексиса де Токвиля, что не от бедствий народных происходят революции, а от ОБМАНУТЫХ ОЖИДАНИЙ, он, полагаю, хорошенько подумал бы, прежде чем затевать эту «рокировку».

Конечно, она не имела ничего общего с шахматной рокировкой, когда король в глубоком тылу прячется за пешечной оградой. В нашем случае король, как удачно сострил Бен Джуда, оказался в центре доски – ничем не прикрытый, уязвимый со всех сторон. В первую очередь со стороны «московской буржуазии», как легкомысленно называет британский исследователь обманутый средний класс и интеллигенцию, для которых «рокировка» была публичной пощечиной, по сути, государственным переворотом. И впрямь как в августе 1991-го...

Уязвим оказался король и со стороны «несистемной» оппозиции, которая и без того вслед за Алексеем Навальным именовала путинскую гвардию не иначе как «партией воров и жуликов» – вот же оно, жульничество, в лицо бьет.

Уязвим оказался король и со стороны статусной медведевской элиты со всем ее «планов громадьем». Одновременное разочарование столь разных сил было чревато РАСКОЛОМ СТРАНЫ. Тем, что в просторечии и называется революцией. Пусть неудавшейся, но именно революцией. Да, оппозиция в этом случае не в силах захватить власть, но она способна сделать раскол страны НЕОБРАТИМЫМ. И следующий за этим поворот в идеологии и политике режима – тоже.

Свидетельств тому больше, чем достаточно. Вот лишь несколько. Резкое переключение политического вектора с модернизации страны, с «четырех И», на сферу внешней политики: аннексия Крыма, донбасская война, новороссийская эпопея, вмешательство в сирийский конфликт, открытое противостояние Западу, исключение из Большой восьмерки, европейское изгойство России, серия политических процессов. Режим был вынужден признать свое банкротство в решающей, экономической, области: модернизировать страну он оказался не в силах.

Но все это было лишь следствием неожиданной антипутинской революции. Уже 10-го, а затем 24 декабря 2011 года потрясли Москву многотысячные, совсем как в 1990-м, антисистемные демонстрации и митинги. Как в августе 1991-го, средний класс не простил режиму государственного переворота. И волнения продолжались вплоть до мартовских 2012 года выборов нового/старого Президента. «Путин, конечно, на них победит, - предсказывал после второго митинга даже такой сдержанный и трезвый человек, как Борис Акунин,  ─ Но победа будет пирровой».

Понимаю, как легко посмеяться над этим предсказанием сейчас, наблюдая 85-процентные рейтинги Путина после его украинских и сирийских эскапад. На первый взгляд, Акунин жестоко ошибся. Да, располагая подавляющей военной, административной, информационной («зомбоящик») силой и опираясь на симпатии уралвагонзаводской публики, Путин сумел легко расправиться с революцией 2011 года. И все-таки, по сути, стратегически, Акунин был прав. Ибо ликвидировать основной результат «рокировки» – РАСКОЛ СТРАНЫ – Путин не смог. И никогда уже не сможет.

Точно так же, как после восстания декабристов не смог ликвидировать аналогичный раскол Николай I. Ведь именно поэтому Россия ответила на его кончину грандиозной реформой, оставшейся в истории под именем Великой. И гласностью, камня на камне не оставившей от его диктаторской системы власти. Остается лишь удивляться, как не предчувствовали предстоящего обвала николаевские элиты. Впрочем, одно любопытное объяснение столь роковой глухоты авторитарных элит оставил нам покойный мой приятель, да будет земля ему пухом, Володя Шляпентох, много лет изучавший общественное мнение в СССР.

Начал он с признания: «Накануне перестройки стало очевидным, что сознание большинства населения полностью контролировалось Кремлем, и социологи ошибочно верили, что они изучают общественное мнение, оно оказалось для них недоступным, потому что его не было». Непростое, согласитесь, признание для человека, потратившего годы на изучение того, чего не существовало. На деле,однако, все было сложнее. «Не все добытые нами материалы, – продолжал Володя, – были лишены ценности: читатели «Литературной газеты», которых было тогда 10 миллионов, были готовы выбирать либеральные альтернативы в наших вопросах... Значительная часть интеллигенции поддерживала либерализацию общества». Да, их было мало.Но правы оказались они, а не зомбированное большинство, включая советские элиты. Будущее подтвердило ИХ выбор: дебрежневизация страны и впрямь произошла.

Вот я и говорю, что прав в конечном счете Акунин, прав в главном: антипутинская революция действительно произошла. И действительно в результате «рокировки». И, несмотря на сегодняшние неправдоподобные рейтинги, результат ее необратим. Так, может быть, в ситуациях, когда «общественного мнения нет» (как не было его, если верить опытному советскому социологу, накануне перестройки), надежнее доверять читателям ФБ и «Новой газеты», чем социологическим опросам?

Революция или мятеж?

Я понимаю, до какой степени спорно то, что я пишу. Многие знают классические строки Роберта Бёрнса: «Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе». Остроумно, афористично. Но неверно. Подразумевается – неудавшихся революций не бывает. Я, однако, не знаю ни одного историка, который назвал бы мятежом европейскую революцию 1848 года, подробно описанную в первой книге «Русской идеи». Да, она потерпела провальное поражение, но осталась в истории именно как РЕВОЛЮЦИЯ. Выходит, бывают неудавшиеся революции, как и неудавшиеся мятежи. И разница между ними вовсе не в том, удались они или не удались, а в том, смогли ли они необратимо ИЗМЕНИТЬ политический и идеологический курс страны/континента.

Допустим, та же неудавшаяся революция 1848-го без сомнения изменила лицо Европы. Во Франции она привела к власти Наполеона III, и страна, бывшая на протяжении полувека центром революционных изменений, стала оплотом статус-кво. В Германии она привела к бисмарковскому воссоединению страны «железом и кровью». И превратилась Германия из конгломерата «жалких, провинциальных, карликовых государств без намека на величие», по выражению Освальда Шпенглера, в великую ревизионистскую державу.

И наоборот, многие попытки переворотов – как, например, августовский танковый путч 1991-го или октябрьское вооруженное восстание реваншистов в 1993-м – так и остались неудавшимися мятежами. Просто потому, что мало что изменили в курсе революционной тогда России. Неправ был, следовательно, Бёрнс.

Но это все не более чем экскурс в теорию. А нам надо выяснить, чем останутся в отечественной истории события 2011-го – мятежом или революцией. Другими словами, действительно ли изменили они а) идеологический и б) политический курсы  страны?

Для меня ответ на оба вопроса очевиден. Идеологически в этих событиях и кроется объяснение как неожиданного воскрешения Русской идеи, так и метаморфозы Путина, которым посвящена львиная доля этой главы. Рассорившись со средним классом и интеллигенцией, режим был вынужден опереться на самую отсталую, «низшую», как назвал ее академик Иван Павлов, часть населения, и заговорить на единственно понятном ей языке. Другими словами, на языке Русской идеи. Отсюда и нелепое превосходство «генного кода» русского человека над западным, и все прочие выбросы в духе Изборского клуба.   

Изменение политического курса страны мы наблюдаем своими глазами, будь то на Украине или в Сирии. И причина все та же: в результате революции 2011 года, продемонстрировавшей отчуждение среднего класса, Путин оказался пленником своего нового электората. А тот, естественно, требует все новых доступных ему «зрелищ», новых доз имперского адреналина: территориальных приращений или эффектных геополитических эскапад. И щедро вознаграждает за них Путина  баснословными, но, увы, эфемерными рейтингами.

Эфемерными, потому что память у этого нового электората короткая. Давно ли криком моды были «русский мир», воссоединение исконных русских земель, «Новороссия», сокрушение бандерофашистов и киевской «хунты»? И где все это теперь? Все, что осталось, донецкие перестрелки да еще один дотационный регион. Похоже на вчерашнюю великолепную пропагандистскую романтику? Скучно… И разве удивительно, что понадобилась новая доза имперского наркотика?

Нашли Сирию. С трибуны ООН объявили целью России создание новой «антигитлеровской коалиции» против ИГИЛ, якобы готового вот-вот броситься на Россию. Но главное, с непременным участием в этой коалиции свирепого и нелегитимного сирийского диктатора Асада, умудрившегося истребить в гражданской войне четверть миллиона сограждан и изгнать еще одиннадцать миллионов (это в 20-миллионной стране), своего рода ближневосточного Гитлера. Не заметили в спешке, что даже Сталин с непревзойденным своим цинизмом не решился бы предложить Гитлера в члены антигитлеровской коалиции. И даже Гитлер, в отличие от Асада, не пригласил бы постороннюю державу бомбить города собственной страны. Не спросили себя даже, бывают ли вообще кровавые диктаторы легитимными? Ералаш, одним словом, в расчете на то, что новый электорат таких тонкостей не понимает.

А потом из Сирии пришлось уйти, как ушли из «Новороссии», оставив незадачливого сирийского диктатора в ситуации афганского (помните?) Наджибуллы. Гадай теперь: повесят его, как того, или не повесят? Проблема, однако, в другом: где искать новый наркотик? Неудачу с «Новороссией» простили из-за Сирии. Из-за чего же простят Сирию? И сколько эти перепрыгивания с одного внешнеполитического пожара на другой могут продолжаться, когда действительный-то пожар дома?

Впрочем, это проблемы будущего. И не мне их решать. Моя задача в этой главе скромнее: доказать, что в 2011 году в Москве и впрямь произошла антипутинская революция, последствиями которой и являются все эти внешнеполитические курбеты, не говоря уже о воскрешении Русской идеи.

А выполнена эта задача меньше, чем наполовину. О самой революции ничего еще практически не сказано, только о ее последствиях. Но не это ли самое важное? Что поделаешь, не хватило места. Придется подождать второй части главы.