Все записи
МОЙ ВЫБОР 07:12  /  27.03.20

303просмотра

Александр Янов: Русская идея. От Николая I до Путина. Книга четвертая (2000-2016). Глава 14

+T -
Поделиться:

Владислав Иноземцев

В ГОСТЯХ У ИЗБОРЦЕВ

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЭКОНОМИСТА

 

Итак, может ли Глазьев (и изборцы) выиграть «битву за Путина» – так был поставлен вопрос в предшествующей главе.

Несмотря на пышные слова про необходимость «сосредоточиться», «совершить рывок», провести «новую индустриализацию», «стать мостом между Азией и Европой», поверить в это сегодня невозможно. Причин тому масса, и они порождены как очевидными особенностями российской экономики, так и спецификой российской власти.

Если говорить о больших вековых трендах, то два самых важных из них указывают на то, что время «рывков» для России закончилось. Экономика XXI века отличается от экономики первой половины ХХ (и тем более XIX) столетия угасанием индустриализма и изменением пространственной структуры.

О чем мечтают наши консерваторы? О «новой индустриализации» – о том, чтобы Россия стала мощной страной, опирающейся на собственные силы. Перед ними примеры XIX – начала ХХ века: Германии, в 1870-1880-х годах опередившей Англию и ставшей крупнейшей экономикой Европы, Америки, предложившей принцип массового конвейерного производства и вышедшей в мировые лидеры в 1910-е годы, да и Советского Союза 1930-х годов, также ставшего мощной индустриальной державой (о социальной цене сталинского «скачка» не говорю). Но что объединяло эти страны?

Две черты: во-первых, в каждой из них за годы «прорыва» число промышленных рабочих выросло более чем вдвое (а иногда и втрое), во-вторых, они опирались на внутренние потребности (экспорт из США в 1900-е годы составлял всего лишь 5% ВВП). У нас сегодня есть миллионы людей, жаждущих пойти работать у станка? И куда пойдет эта промышленная продукция? Мир нашел ответ на оба вопроса: на первый он ответил технологическим прогрессом, инновационной экономикой и переносом промышленности в «третий мир», на второй – ростом экспорта и интернационализации каждой крупной хозяйственной системы.

 Все успешные индустриализации второй половины ХХ века основывались на заимствованиях технологических новаций и росте промышленного экспорта. Но Россия хочет быть «особой», она окружена врагами, стремится к «импортозамещению». Эти рецепты обанкротились еще в Африке и Латинской Америке в 1970-е годы, и их повторение ничего не даст. Даже Китай строит свой успех на продажах своему «геополитическому сопернику», Америке, промышленных товаров на $480 млрд в год. А Россия, за исключением нефти и газа, экспортировала в 2015 году меньше товаров, чем Дания. И где тут «новая индустриализация»? 

Второй момент не менее важен. В XIX веке территория считалась важнейшей ценностью, а промышленные районы концентрировались «в глубине» великих держав. Рур и Ломбардия, Силезия и регион Великих озер, Поволжье и Урал – самые очевидные примеры. Хэлфорд Макиндер, любимый автор изборцев, называл Центральную Азию и внутреннюю Африку «срединными землями», Heartland и подчеркивал: «Кто ими владеет, командует Мировым Островом, а кто контролирует Мировой Остров, тот командует миром». Однако прошло сто лет, и что мы видим? Центральная Азия и внутренняя Африка – регионы самой отчаянной бедности на Земле. Почему? Потому что за сто лет резко изменились технологии транспорта. Сегодня моря не разъединяют страны, а сближают их лучше любых автомобильных и железных дорог. В 2010 году 68% глобального валового продукта создавалось на территориях, отстоящих от морского побережья менее чем на 100 миль.

Но ведь Россия – это не просто континентальная держава, она стремится (если судить по бредовым дугинским идеям) стать «еще более континентальной». В планах российской власти – создание Евразийского Союза, все об этом знают. Но задумываемся ли мы о том, кого собирает Россия вокруг себя и кто бежит от нее? Казахстан, Армения, Белоруссия и Киргизия – ни одна из этих стран не имеет выхода к океанам. В то же время государства Балтии, Украина, Грузия стремятся любыми мерами вырваться из нашей зоны влияния. В очередной раз «собирая земли» вокруг Москвы, мы «закапываемся» в Heartland, сегодня уже не имеющий ценности, – а изборцы все зовут нас «на Юг», требуют развития «нового Шелкового пути», возрождения Транссиба, порождая и утверждая все новые бессмысленные иллюзии, которые еще дорого обойдутся стране.

Эти два тренда означают, что «битва за Путина» не имеет ничего общего со «сражением за будущее». Последнее разворачивается сегодня не в цехах заводов и не на континентальных пространствах, а выглядит совсем иначе.

Экономика XXI века – это экономика «неисчерпаемого богатства» (of the unlimited wealth). Этот термин предложил в начале 1990-х в одноименной книге ПолА ПилцерА. В мире уже произошла технологическая революция, суть которой заключается не столько в важности инноваций, сколько в том, что ценностью является не массовый продукт, а его оригинал. Пример: можно продать во всем мире сотни миллионов копий программ от Microsoft, но это лишь копии – как оригинал, так и способность его совершенствовать остаются у компании-производителя. То же самое относится к лекарствам (которые легко массово производить, но сложно создавать), к средствам мобильной связи, сложному промышленному оборудованию и т. д. Продавая копии, в отличие от продажи нефти, например, вы не теряете своей собственности, но получаете все больше денег. Именно на этом Запад «ушел в отрыв» от остального мира на рубеже столетий.

Сейчас включиться в цепочку создания стоимости можно двумя путями: либо стать «индустриальным придатком» развитого мира (как стали Корея и Китай по отношению к Японии и США, или страны Центральной Европы по отношению к ЕС), либо поставлять на этот «праздник жизни» сырье. Мы пока рады последнему варианту, даже не пытаясь подобраться к первому,  и идея «опоры на собственные силы» в итоге и приведет к тому, что сырьевой экономикой мы и ограничимся.

Однако все это – некие общие рассуждения о том, какими являются шансы развивающейся (и деиндустриализированной) страны в мире XXI века. Но наши оппоненты прославились в последнее время не столько глобальными теоретическими построениями, сколько рецептами быстрого восстановления и развития российской экономики. Именно с ними они (в разных ипостасях: и как Изборский клуб, и как Столыпинский клуб, и как Московский экономический форум, а в последнее время и как претендующая на новое слово «Партия роста») постоянно лоббируют власти, обещая стране бурный рост, народу – благосостояние, а Кремлю – новые источники бюджетных поступлений.

Что, собственно, предлагают изборцы и их сторонники в «чистой» экономике (то есть такой, которая непосредственно не касается геополитических тем)?

Во-первых, они постоянно говорят о том, что России нужно «оседлать новую технологическую волну». «Волны» эти они рассматривают, «развивая и совершенствуя» теорию русского экономиста Николая Кондратьева (как ни странно, расстрелянного при Сталине, другом кумире изборцев). Замечу: на Западе сейчас эта теория не пользуется большой популярностью, а если и вспоминается, то, как иллюстрирующая некоторые экономические процессы, а не объясняющая их. Глазьев, говоря о «новой волне» как об определяемой «биотехнологиями, основанными на достижениях генной инженерии; нанотехнологиями; системами искусственного интеллекта; глобальными информационными сетями и интегрированными высокоскоростными транспортными системами», требует «оседлать» новую длинную волну экономического развития и вырваться из „сырьевой ловушки”». Однако эта рекомендация – не более чем благое пожелание, причем по трем причинам.

Хочется спросить: понимает ли путинский советник, что ни одна страна ранее не «перескакивала» с гребня на гребень, пропуская некоторые из волн? Или этот заслуженный серфингист искренне считает, что мы успешно освоили предшествующую волну, основными отраслями в которой он называет компьютерные и коммуникационные технологии (может быть, у него на столе стоит российский ноутбук, начиненный отечественным софтом)? Да, ряд стран прорывались из доиндустриального мира в постиндустриальный (примером могут служить Объединенные Арабские Эмираты), но ценой такого прорыва были колоссальные технологические заимствования и масштабный приток капитала извне (я не говорю об иностранной рабочей силе: в ОАЭ граждане страны составляют лишь 11% населения, остальные – гастарбайтеры). Да и, строго говоря, никакие новейшие технологии в таких странах не производят – их там используют. В России сегодня нет никаких признаков даже этого. Кроме того, как можно надеяться, например, на развитие генной инженерии в стране невиданной духовности, в которой действует одно из самых строгих в мире законодательств на этот счет? В мире давно уже клонируют человека, а мы все будем изучать в школе православные догматы, и наши «традиционные ценности» по-прежнему останутся важнейшим препятствием на пути новых технологий. Наконец, возникает вопрос: как собираются изборцы «оседлать» высокоскоростные транспортные коридоры в стране, где нет ни одной современной междугородней автострады (а новые дороги стоят в 3-4 раза дороже, чем в Европе), а скоростные поезда от Siemens пока «оседлали» разве что построенные в 1970-х годах рельсы, на которых они разгоняются максимум до половины скорости, на которую рассчитаны их двигатели? На все эти вопросы наши гуру упорно предпочитают не отвечать.

Во-вторых, Глазьев и изборцы постоянно повторяют мантру про государство и его роль в регулировании экономики. Им видится необходимость определения приоритетов, выделения ассигнований и дотаций, борьбы со «спекуляцией», упора на «реальное производство». Между тем нельзя не заметить, что все государственные проекты в России реализуются, скажем так, не лучшим образом. В свое время президент Дмитрий Медведев говорил о том, что на государственных закупках банально воруется до 1 трлн рублей в год, а ведь все организаторы и исполнители этих тендеров выглядят последовательными «государственниками», – и каков результат? Мы часто слышим о масштабных хищениях, например, в «Билайне» и МТС, «Полюс-Золоте» или X5 Retail Group? Или про обесценение половины принятых под обеспечение кредитов залогов в «Альфа-Банке»? А вот сообщения о непрекращающемся потоке уголовных дел, возбуждаемых по итогам проверок главного на сегодняшний день «государственного» проекта – строительства космодрома «Восточный», – приходят регулярно. Как и о неэффективности вложений «Газпрома» и РЖД. Да и ВЭБ – знаменитый кремлевский «институт развития» – оказался почему-то банкротом, и его сейчас спасают деньгами, которые государство взяло в долг (или, как выражаются власти, «заморозило») у будущих пенсионеров.

Да, государство может быть эффективным движителем экономического роста, но в том случае, если власть стремится сделать экономику конкурентоспособной и получать затем налоги с этой эффективно функционирующей системы. В России же власти вообще не задумываются о последующем эффекте от своих «инвестиций», за исключением того, какая их часть и как быстро окажется в кармане чиновника. И пока власть в России является не служением обществу, а видом прибыльного бизнеса, все разговоры о государстве как инструменте экономического роста останутся пустой болтовней.

В-третьих – и это своего рода idée fixe Глазьева и его сторонников, – нашей экономике нужно больше кредитов. В программе Столыпинского клуба прямо сказано о том, что нужно выделить «производственному сектору» около 20 трлн рублей кредитных средств, чтобы в нем «был запущен устойчивый рост» (само по себе это немного забавно, если вспомнить, каким сторонником жизни по средствам был Петр Аркадьевич, в чьи годы в силу существования золотого стандарта государство вообще не имело возможности «рисовать» деньги). Конечно, кредит – дело хорошее: он позволяет быстро расширить мощности и производить больше товаров. Однако остаются два вопроса. Первый – куда эти товары пойдут? Вот уже почти десять лет, как долларовые доходы наших граждан практически не растут, покупательная способность населения падает. Что и для кого будут производить предприятия на глазьевские кредиты? В Японии, например, в 1970-е годы Банк Японии и Министерство внешней торговли и промышленности выдавали подобные целевые ссуды с условием расширения присутствия японских компаний на мировых рынках. Можно ли представить себе, чтобы помощь АвтоВАЗу оказывалась по этому принципу? Если нет, то это значит, что государство должно не только дать компаниям денег на то, чтобы произвести товары, но и потом само их купить. Но купить оно может только на налоги, а собирать их, по сути, предлагается из средств, которые само оно сначала выделит. Не бред ли?

Второй вопрос:  кто будет решать, кому из предприятий оказать помощь? И проблема тут, прежде всего, в неэкономической логике чиновников. Несколько лет назад тогдашний министр по развитию Дальнего Востока Виктор Ишаев сказал, отвечая на вопрос о выгодности строительства моста на Сахалин: «Нужна политическая воля… например, твердо сказать: мост на Сахалин будет. Неважно когда». И зачем, добавлю я. Деньги будут вкладываться в проекты и предприятия не на основе оценки их выгодности в будущем, а по прихоти чиновников. Пока в стране существует столь коррумпированная элита, как сегодня, «государственный» подход останется оправданием банального «распила».

И, наконец, есть еще один важный момент. Вливать в экономику деньги можно тогда, когда в ней произошел временный сбой, но при этом сама экономика внутренне здорова: в ней есть конкуренция, борьба за потребителя, нормальный подбор кадров. В России всего этого нет, вместо этого мы имеем монополизированную, в чем-то похожую на советскую, экономику. Вспомним самый масштабный проект экономического оздоровления страны с опорой на государственные деньги – «Новый курс» Франклина Рузвельта. За шесть лет в США правительство профинансировало более… 30 тысяч отдельных проектов: строительство мостов, школ, дамб, дорог, отдельных зданий. В каждом из случаев проекты порождали спрос на местные материалы и технику, а реализовывавшие их компании, стремясь получить подряд, экономили на всем. В России же за несколько последних лет из фондов национального благосостояния власть профинансировала… 11 проектов (не тысяч), а основными подрядчиками на бюджетных стройках выступают 3-4 компании. И даже если в экономику «влить» огромные кредитные средства, они просто «перельются» через валютный рынок на офшорные счета, и этим и ограничится весь эффект от глазьевской политики (что, собственно, давно происходит, если у простого музыканта, иногда общающегося с Путиным, в Панаме находят сотни миллионов долларов).

Однако наша задача – не столько усомниться в разумности экономических рецептов изборцев и их коллег, сколько попытаться понять, откуда «растут ноги» у столь примитивных концепций. На мой взгляд, причина тому состоит в стремлении наших «экономистов», «философов» и «геостратегов» (а также, разумеется, и большинства политиков) мыслить Россию в категориях мировой державы, соперничающей с Соединенными Штатами и если и являющейся кому-то ровней, то только Америке. Но если Путин и может посоревноваться с Обамой в том, сколько авиаударов каждая из стран способна нанести по Сирии (Афганистану, Ираку, Ливии – нужное подчеркнуть), то уж в экономике ситуация выглядит совершенно иначе.

Фундаментальное отличие России от США (и во многом от Европы) состоит в том, что она не является страной, экономическая мощь которой и доверие к которой столь велики, что ее валюта является глобальным платежным средством. Почему так случилось? Есть много причин. Во-первых, наша экономика сейчас составляет около 1,3% от мировой, тогда как на США и ЕС приходится почти по 20% на каждую. Во-вторых, дефолтов в Америке не было более ста лет (про гениальные схемы обмена денег я вообще не говорю); в Европе ситуация похуже, но тоже не чета нашей. В-третьих, за доллары и евро во всем мире можно что-то купить (а в России, хотя Путин говорит об этом с 2003 года, нефть так и не продается за рубли, а для конвертируемости национальной валюты власти так ничего и не сделали). Поэтому основная российская проблема (по крайней мере та, из-за которой Глазьеву не на что рассчитывать с его измышлениями) состоит в том, что в нашей стране торговля и кредиты разделены на внутренние и внешние. Мы продаем за границу за доллары и берем там кредиты в долларах, тогда как в стране оперируем рублями (и налоги собираем в рублях). Поэтому, если напечатать много рублей, мы не станем богаче – курс рубля скорректируется, и все останется по-прежнему. В Америке правительство, банки и компании рассчитываются в долларах, в том числе и с иностранцами, и кредитуются в долларах, то есть в той валюте, которую эмитируют сами. Поэтому если что-то пойдет не так, у правительства есть возможность расширить предложение денег, не наращивая инфляцию (избыток «поглотит» остальной мир, хотя бы через рост американского импорта). В России же на дополнительные рубли можно купить только один ликвидный товар – доллар, поэтому эмиссия как в прошлом, так и в будущем будет лишь дезорганизовывать нашу экономику.

 Более того, Глазьев, Делягин, Леонтьев и другие изборцы и столыпинцы постоянно повторяют свою мантру о том, что Америка обанкротится, так как она набрала много долгов, а доллар «рухнет». Но, с одной стороны, Америка может позволить иностранным инвесторам купить огромные активы на своей территории (в то время как мы «трясемся» над долями в госкомпаниях и над «стратегическими» месторождениями сырья), с другой стороны, даже если доллар пойдет вниз, это будет для Соединенных Штатов большим благом, так как американские товары будут лучше продаваться за границей, и начнется рост «реального производства», устраняющий экономические дисбалансы.

Россия – не Америка, наша финансовая система глубоко «провинциальна» и вторична, как провинциальна и вторична наша экономика. Именно поэтому нельзя реализовывать в России «стратегию Глазьева», именно поэтому наше правительство не имеет простых путей для выхода из экономического кризиса.

Лев Толстой писал, что «все счастливые семьи похожи друг на друга, а каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Нечто похожее можно сказать и о большинстве государств, по крайней мере, в экономическом отношении.

«Холодная война» закончилась более четверти века тому назад. Те 70 лет, на протяжении которых Советский Союз «противостоял остальному миру» (как тщится сейчас изобразить путинская Россия), он выстраивал собственную хозяйственную модель – и не только выстраивал, но и распространял, и пропагандировал ее в разных частях планеты. Хорошо это или плохо, но факт остается фактом: эти десятилетия были, по сути, единственным периодом «экономической вариативности» в мировой истории (я не воспоминаю те времена, когда люди на разных континентах даже не знали о существовании друг друга). Социалистическая плановая экономика, очевидно, представляла альтернативную реальность по отношению к капиталистической; более того, в «экономическом соревновании двух систем» она порой демонстрировала высокую эффективность. Однако происходило все это «на излете» эпохи индустриального общества, которое было идеально приспособлено для экспериментов с планированием в частности и «государственным управлением» экономикой в целом. В конце 1980-х, с развитием новых технологий, новых мотиваций и новых ценностей, ситуация изменилась. И результатом таких перемен стал одновременный крах двух величайших индустриальных экономик второй половины ХХ века – советской и японской.

Возможно, политическая история в начале XXI столетия и возобновилась, как считает, например, Роберт Кейган (да и российская политическая «элита» думает так же), но экономическая уж точно кончилась, и тут Фрэнсис Фукуяма, безусловно, прав. Она кончилась с историей Советского Союза и с плановыми экспериментами в Восточной Европе, Африке и Латинской Америке. Куба и Северная Корея еще продолжают по инерции жить в далеком прошлом, но они, пожалуй, не в счет.

«Конец истории» в экономике предполагает закрепление интеллектуального и технологического лидерства за странами-победителями в «холодной войне». Они создали экономики, которые максимально используют творческие идеи и возможности свободных людей, а не опираются на МВД и СК как важнейшие элементы «приведения предпринимателей в чувство». Именно ориентируясь на сотрудничество с ними, развивающиеся страны могут превратиться в относительно развитые. Механизм развития прост как никогда: заимствовать технологии, привлекать иностранный капитал, выходить на внешние рынки со своими товарами. При этом воспитывать собственных инженеров и рабочих, осваивать и дорабатывать заимствованные технологии, совершенствовать инфраструктуру, укреплять власть закона и уважать права собственности. И шаг за шагом брать один новый рубеж за другим. Сбоку взбираться на очередные технологические волны, а не стоять гордо с серпом и молотом на пути очередной, которая способна просто снести тебя прочь и помчаться дальше. И такое следование пусть и «скромной», «неамбициозной» в представлении изборцев стратегии позволяет многим странам и позволит еще большему их числу сделать своих граждан благополучными и успешными. Это и есть та «одинаковость», которая делает самые разные страны сопоставимо «счастливыми». Неоригинально, зато надежно.

Напротив, экономическая «особость» становится сейчас синонимом неудач. Нигде не проводилось больше экспериментов с «огосударствлением» экономики, чем в Африке и Латинской Америке. Однако история показывает, что ни один из них не кончился успешно. В 1955 году в Кении, тогда еще британской колонии, подушевые доходы жителей были почти вдвое выше, чем в только что вышедшей из жестокой войны Южной Корее. Но потом Кения стала строить «африканский демократический социализм», а Южная Корея – либеральную экономику (хотя и при авторитарной власти), и сейчас рыночные показатели подушевого ВВП отличаются… всего-то в 20 раз. В середине 1970-х Венесуэла была одним из самых успешных латиноамериканских государств, но затем неоправдавшиеся надежды на нефтяные цены, а потом еще военная хунта и, наконец, чавизм как «высшая форма путинизма» – все это привело к тому, что с 1977 г. подушевой ВВП в стране с самыми большими в мире запасами нефти… снижается в реальном выражении. Такова высокая цена особости в мире, где кончилась экономическая история. Оригинальность щекочет нервы, создает иллюзию величия, но успешности не приносит.

Понимает ли все это Путин? Я практически уверен, что не вполне. Скорее, он постоянно видит примеры, подтверждающие все сказанное выше, но уверен, что они не отражают некие системные процессы, а представляют скорее череду случайностей. В то же время в экономике Путин ведет себя намного рациональнее, чем в политике: по его действиям видно, что ему хочется и тут «поиграть без правил», но он постоянно спохватывается и не предпринимает резких шагов. Конечно, примеров экономического волюнтаризма в стране достаточно – можно вспомнить случаи разгрома успешных компаний (от ЮКОСа до «Домодедово»), огосударствления естественных монополий (в итоге Россия добывает сейчас столько не нефти и газа, как в 1990 г., тогда как Казахстан, где 60% добычи природных ресурсов контролируют иностранные компании – в 3 раза больше), создания «институтов развития», которые сами не способны развиваться; и циклопические проекты, чья экономическая эффективность очевидно равна нулю. Однако в то же время российские власти стремятся не нарушать глобальных экономических правил – и даже не слишком хотят реализовывать, казалось бы, свои самые «патриотические» идеи, типа продажи нефти и газа за рубли. Они готовы «расплеваться» с Турцией, но ищут согласия с нефтедобывающими странами. Они строят из себя предельно независимых от Запада, но боятся отключения от платежных систем (что, например, пережил, пусть сталкиваясь с серьезными проблемами, долгое время находившийся под санкциями Иран). Они «национализируют» элиты, но Россия пока как была, так и остается страной, бóльшая часть «иностранных» инвестиций в которую приходит от «портфельных» компаний, созданных в офшорных юрисдикциях.

В чем причина? Я думаю, она двояка.

С одной стороны, Путин может и не понимать в полной мере, как устроен глобальный экономический порядок, но он осознает, что изменить его он не в состоянии. Это в ООН Россия обладает правом вето, а если кто позарится на ее богатства или суверенитет, тех можно припугнуть ядерным оружием. В экономике такого «ядерного оружия» у нас нет. Все наши валютные резервы – это приблизительно 10% среднедневного оборота мировых валютных рынков: если продать их все «назло дяде Сэму», рынки полихорадит, быть может, с неделю, но вряд ли дольше. Нефтяной и газовый кран мы не перекроем (не перекрыли ни Европе, ни, заметьте, даже ненавистной Турции), потому что в таком случае первыми задохнемся сами. Поэтому менять «правила игры» в экономическом мире мы не можем: как ни ненавидят изборцы МВФ или ВТО, мы в них вступили и выходить вряд ли соберемся. Чтобы иметь иную позицию, надо сначала экономически вырасти, а в борьбе расти не получается. Так что тут очевидный замкнутый круг.

С другой стороны, Путин и его друзья живут если и не в «другой реальности», то в ином измерении. Формально президент имеет в собственности две старых «Волги», гараж, гаражное место и прицеп «Скиф»; но при этом десятки друзей этого бедного и честного человека стали долларовыми миллиардерами, не обладая никакими иными достоинствами, кроме истории общения с ним. Нет сомнения, это означает только одно: если «команда Путина» ориентирована на накопление состояний, сам он также не может быть к этому равнодушен.  А если так, то ни экономическое разрушение страны «по мотивам творчества» изборцев, ни полный разрыв отношений с остальным миром, где, как раз за разом выясняется, и накапливаются (пусть даже записанные на подставных лиц) богатства наших «профессиональных патриотов», не являются пока его целью. И это означает, что изборцы все же обречены проиграть «битву за Путина».

Между тем Путин, в отличие от России, не вечен. Все властители страны рано или поздно уходили, и нынешний ее лидер не станет исключением. Россия, напротив, имела долгую историю, которая не прекратится с уходом любого из ее правителей. Именно поэтому нет сегодня ничего важнее, чем пытаться понять, откуда у страны такое устойчивое желание не признавать правил, не видеть современных экономических реалий, не считаться с фактами, а жить в придуманном ее идеологами мире иллюзий (последнее не пришло с Путиным, а унаследовано от советской и имперской России).

На мой взгляд, это желание является оборотной стороной неуверенности в собственных силах. Не помню, кто именно из политиков сказал, что самыми успешными нациями являются те, что обладают самой короткой исторической памятью, но он был, на мой взгляд, прав. Если задачей стоит изменение настоящего, нельзя ориентироваться на прошлое, нельзя оправдываться цитатами из классиков или вспоминать о подвигах предков. Надо думать о будущем и быть готовым жить и бороться в этих новых условиях. Проблема же изборцев заключается в том, что они вечно находят ориентиры в истории – которая, замечу, в России часто бывала такой, в которую никак не хотелось бы вернуться. Тем же, кто реально заботится о судьбах страны, а не своих умозрительных идей, нужно вглядываться в будущее, а не в прошлое; не изучать советский опыт и не оценивать мимику и жесты Путина в ходе его очередного выступления, а формировать реалистическую повестку дня для новой России – для страны, которая продолжит жить, даже когда Путин уйдет. И нужно быть уверенным, что у них все получится лучше, чем получается у нынешней политической верхушки.