Все записи
МОЙ ВЫБОР 07:11  /  7.04.20

240просмотров

Александр Янов: Русская идея. От Николая I до Путина. Книга четвертая (2000-2016). Приложение 2

+T -
Поделиться:

СЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ БОРЬБЫ ПРИ ЖИЗНИ И ЕЩЕ СТО ПОСЛЕ СМЕРТИ

                             ВАСИЛИЙ ОСИПОВИЧ  КЛЮЧЕВСКИЙ                                                                                                                  1841-1911 

 

Нашу русскую историческую литературу

нельзя обвинить в недостатке трудолюбия,

она много работала, но я не возведу на нее

напраслину, если скажу, что она сама не

знает, что делать с обработанным ею

материалом...

В.О. Ключевский

Еще в школьные свои годы я подозревал, что мой любимый историк, сто лет со дня смерти которого исполнилось в прошлом году (статья написана в 2012-м), был мастер говорить  в лицо коллегам неприятную правду. Но и тогда перехватило у меня дыхание, едва я уразумел дерзость текста, вынесенного в эпиграф. Ну, подумайте, бросить в лицо целой науке, уважаемой ─ не чета нынешней, блестящей во многих отношениях, что не ведает она, зачем горбатится! Только повзрослев, сильно повзрослев, я понял, что, в конечном счете, Ключевский был прав.

Прав, потому что историческая наука его времени,  а то было роковое время между Великой реформой, освободившей соотечественников от трехсотлетнего рабства, сохранив при этом столь же архаическое и столь же опасное самодержавие, и великой революцией, которая заново поработит крестьян и страну, – эта наука действительно не исполнила свою главную функцию. Я говорю о функции прогностической. Она не подготовила Россию к тому, что ее ожидало, не предупредила  о возможности страшного будущего.

Я знаю, многие, включая и моих коллег, полагают, что история и есть собственно наука о прошлом (что было, то было и быльем поросло), но потому и был Ключевский, которого я с тех самых школьных лет почитаю своим наставником, великим историком, что знал: история – еще и наука о будущем. И горько, я уверен, ему было, что в горах неосмысленных его современниками и порою замечательных исторических открытий не содержалось даже предчувствия предстоящей трагедии.

Он-то сделал для предотвращения этой трагедии все, что было в его силах. Не однажды, рискуя профессиональной карьерой, бросал вызов самому Карамзину, чей центральный тезис столетиями (как мы еще увидим) служил, и по сей день служит, мощной идейной подпоркой  самовластья в России.

А профессиональная карьера досталась Ключевскому тяжело. Бедный семинарист из глубоко провинциальной Пензы, «безотцовщина», с младых ногтей зарабатывавший на хлеб частными уроками, он приехал в 1861 году, в канун Великой реформы, завоевывать старую столицу – без денег, без влиятельных покровителей, без всяких отчетливых перспектив. Только страсть к истории, ненависть к самовластью да блестящие литературные способности – так выглядели тогда все его ресурсы.

И все, чего добился Ключевский, а добился он многого: и звания академика, и генеральского чина в табели о рангах, и славы самого читаемого историка в России, и, не в последнюю очередь, репутации кумира студенческой молодежи, – всего этого добился он собственным тяжелым трудом в столичных архивах. Рисковать ему, короче говоря, было чем. И он рисковал.

В особенности при защите докторской диссертации «Боярская дума Древней Руси» в Московском университете (журнальный вариант которой был, кстати, опубликован – нечто совершенно в наши дни немыслимое – в 11 номерах популярного журнала «Русская мысль»). Рисковал и позже, когда эта самая «Боярская дума», на которую он потратил десять лет жизни, подверглась в тогдашней печати жестокой и оскорбительной атаке, «сильнейшему разгрому», по словам акад. Милицы Васильевны Нечкиной, автора единственной до сих пор серьезной монографии о Ключевском.

Обо всем этом, впрочем, мы еще  поговорим подробно. А пока скажу справедливости ради, что далеко не все сегодняшние мои коллеги разделяют мое восхищение наставником. Несмотря даже на то, что и сейчас, сто лет после смерти, Ключевский все еще остается, если верить социологам, самым читаемым историком в России!

Так или иначе, выступление известного эксперта Александра Каменского в ходе июньской 2011 года дискуссии о наследстве Ключевского в фонде «Либеральная миссия», сомнений в его, мягко говоря, скептицизме не оставило. «Ключевский как великий историк – миф», – заявил он. «Сейчас Ключевский скорее хорошая литература, чем история», – поддержал его другой историк, Олег Будницкий. Конечно, возмущенная аудитория им возразила. Но как? Несколько слов об этой дискуссии многое объяснят нам о нынешнем состоянии исторической мысли в России.

Парадокс

Ведущий дискуссии Игорь Клямкин, к его чести, с этого и начал. «У большинства современных историков, – сказал он, – утвердилось скептическое отношение к Ключевскому, ссылаться на него стало чуть ли не дурным тоном». Проблема, однако, в том, продолжал Клямкин, что за пределами профессионального круга Ключевского и по сию пору читают больше, чем всех современных историков вместе взятых. Как объяснить этот парадокс?

Спору нет, Ключевский был еще и первоклассным мыслителем, и замечательным писателем, Пушкиным, если хотите, русской историографии. Но читают его все-таки именно как историка, читают потому, что находят у него то, чего не могут найти у сегодняшних его коллег. Казалось бы, одно уже это обстоятельство должно было их заинтриговать. И тем не менее организаторы дискуссии в «Либеральной миссии» не нашли ни одного «цехового», если можно так выразиться, историка, который взялся бы поразмышлять над этим парадоксом в качестве зачинщика дискуссии.

В результате все три докладчика, представлявшие в ней Ключевского, оказались именно «за пределами профессионального круга». Одним был философ, другим культуролог, третьим – политолог. Само собою, во всех докладах Ключевский рассматривался не как историк, а как мыслитель. Территория собственно истории с порога уступалась «цеховым» скептикам.

Разумеется, большинство участников дискуссии было, очевидно, раздражено их нигилизмом. Ярче всех выразил это раздражение Евгений Григорьевич Ясин. «Выполнена ли современными историками та работа, которая для своего времени выполнил Василий Осипович?», – сурово спрашивал он «цеховых».

Понятно, что имел он в виду: почему бы вам, ребята, не написать, как сделал Ключевский, историю России как целого(и по возможности не на «академическом» воляпюке, понятном только посвященном, а на хорошем русском языке)? Почему бы вам не выступить против самовластья столь же откровенно и на таком же фундаментальном уровне, – как он?

Ясно же, что без такой истории – без центральной идеи – все отдельные события, периоды, факты, на которых вы сосредоточиваетесь, искусственно вычленяются из исторического потока. Рвутся без нее связи, ломаются сквозные линии, смещаются акценты. Происходит, короче, то, что американский историк Эрвин Чаргофф громоподобно обозначил: «Там, где торжествует экспертиза, исчезает мудрость». Та самая мудрость, которой пронизана история Ключевского. Так не ее ли не хватает читающей публике у современных историков?

На этом месте пронзил меня, признаться, тот же зуд, что, вероятно заставил когда-то Ленина выскочить на съезде Советов с его легендарной фразой «есть такая партия!» В самом деле, всего полтора года прошло, как в той же «Либеральной миссии» обсуждалась моя трилогия «Россия и Европа. 1462 – 1921». Трилогия, отвечавшая практически всем критериям Ясина. Всего и требовалось от участников тогдашней дискуссии прочитать то, что они обсуждали. К сожалению, подавляющее их большинство, включая, увы, и Евгения Григорьевича, не нашло в себе сил на такой подвиг.

А жаль. Не в последнюю очередь потому, что вековая история России представлена в трилогии как заочный спор двух гигантов ее историографии, Ключевского и Карамзина, спор о судьбе в ней самовластья, о его происхождении и, стало быть, о его будущем. И  основан был этот спор, между прочим, на тщательных документальных исследованиях, на той самой, если хотите, экспертизе, к которой сводят свою задачу «цеховые». И уже по этой причине их легкомысленные и высокомерные декларации о Ключевском как о «мифе» или как о «хорошей литературе» выглядели бы для всякого, прочитавшего трилогию, скорее кощунством.

И тотчас стало бы ясно, что вне этого спора парадокс, сформулированный Клямкиным, не имеет решения. Ибо то, в чем упрекал Ключевский историческую литературу досоветских времен, с еще большей силой воскресло в постсоветские. Экспертизы и трудолюбия хоть отбавляй, но мудрости... По-прежнему, как и в его время, не знает цеховая историография, «что делать с обработанным ею материалом». Не потому ли читают не ее, а Ключевского?

Тезис Карамзина

Вот и пришло время подробней разобраться с тем, о чем спорил Ключевский с Карамзиным. Попробую показать это на примере, который лишь на первый взгляд имеет косвенное отношение к нашей теме.    Андрей Анатольевич Левандовский – редчайшее исключение среди «цеховых». Он не только прочитал трилогию, но и выделил в своем отзыве главное: «Александр Янов, пожалуй, впервые попытался представить свободу как равноценную альтернативу деспотизму в России, впервые с поразительной энергией и целеустремленностью занялся поисками ее проявлений на самых разных этапах русской истории. О результатах можно спорить, но поиск этот самоценен; он производит очень сильное впечатление. В мощный интеллектуальный поток, проходящий через всю трилогию Янова, право, стоит погрузиться...»

Привожу здесь этот отзыв лишь потому, что он дает мне неповторимый случай переадресовать комплимент наставнику – первым на самом деле был Ключевский, я лишь продолжил то, чему он меня научил. Впрочем, лукавлю. Привожу и затем, чтобы сразу ввести читателя в курс дела.

Тезис Карамзина, по сути, элементарен: Россия не может существовать без самодержавия. Сформулированный его собственными словами, он выглядит так: «Самодержавие создало и воскресило Россию, с переменою государственного устава она гибла и должна погибнуть».

Не то чтобы читающей публике нравилось самодержавие. О «прелестях кнута» мы слышали еще от Пушкина. Но подобно проклятию гнездился в ее подсознании страх: а вдруг великий историк прав – и конец самовластья действительно несет стране гибельный хаос? Усугублялось все это еще и фатализмом значительной части интеллектуальной элиты, глубоко разочарованной, и террором, последовавшим за либеральными реформами Александра II, и либеральной смутой после отречения самодержца и Февральской революции 1917-го. И совсем уже недавней неудачей после крушения тоталитаризма в 1990-е. Все это словно бы опять и опять подтверждало «прелести кнута» в России.

Что ж удивительного в том, что с каждым новым возрождением «сильной руки», будь то при Александре III, при Сталине или при Путине, неизменно находились тучи экспертов – философов, правоведов, историков, в наши дни и культурологов – снова и снова пытавшихся утвердить в массовом сознании этот порожденный Карамзиным страх? Такой, мол, народ, от века привыкший к кнуту и самовластью.

Усилия их, увы, увенчались, как мы знаем, по крайней мере, частичным успехом. В полуграмотных массах о Карамзине большей частью и не слыхавших, отказ от самовластья и по сию пору ассоциируется со «смутой», а торжество его с «порядком», в наши дни – со «стабильностью». Такова власть идей.

Ключевский, понятно, не мог знать ни о Феврале 1917-го, ни о 1990-х. Ему было довольно и того разочарования в либеральных (не говоря уже о консервативных) элитах, что наступило после Великой реформы 1860-х. Интуиция великого историка, та самая мудрость, о которой слышали мы от Чаргоффа, подсказала ему, что так оно в России и будет, покуда тезис Карамзина не опровергнут. Кто, если не он, мог в тогдашней Москве взяться за это, казалось, неподъемное дело? И он взялся. Бросил вызов небожителю.

Вызов Ключевского

Логика его проста. Достаточно было спросить, что помешало абсолютным монархиям средневековой Европы выродиться в автократии (по-русски, в самодержавие)? Народ ведь и там привык к самовластью, а вот не утвердилось оно в Европе. Почему? Короткий ответ: аристократия помешала. Она оказалась непреодолимым ограничением произвола власти, всегда и везде стремившейся, как компас к Северу, к неограниченности, к диктатуре.

Сформулировал это в своем знаменитом афоризме, который Екатерина так любила повторять, Монтескье: «Там, где нет аристократии, нет и монархии. Там деспот». Конечно, наследственная аристократия – лишь латентное ограничение власти, как я назвал его в трилогии, то есть нигде, кроме Англии с ее Великой хартией и Венгрии с «Золотой буллой» XIII века, юридически не зафиксированное, но исправно, тем не менее, работавшее на протяжении столетий.

Вот его, по сути, и противопоставил Ключевский тезису Карамзина. Нет, доказал он с документами в руках, НЕ СОЗДАЛО Россию самодержавие. И НЕ ГИБЛА она без «прелестей кнута». На протяжении столетий была в ней такая же наследственная аристократия и так же, как в Европе, она реально ограничивала власть.

Оформилось это ограничение в институте Боярской думы. Говоря словами Ключевского, выглядело его открытие так: «Не было политического законодательства, которое определяло бы границы верховной власти, но был правительственный класс с аристократической организацией, которую признавала сама власть». И этот «правительственный класс» не только ограничивал верховную власть, он законодательствовал вместе с ней, был в лице Думы, по выражению С.Ф. Пратонова, «правоохранительным и правообразовательным учреждением». То есть Дума была «конституционным учреждением с обширным политическим влиянием, но без конституционной хартии» («латентным», на моем языке). К

Вот и все. Немного, на первый взгляд. Но из этого следовало, что самодержавие на Руси – феномен сравнительно недавний. Что, несмотря на ламентации сегодняшних либералов о «тысячелетнем рабстве», впервые появилось оно на политической сцене лишь в 1560-е. Появилось в результате грандиозного государственного переворота, в результате тотального террора и разрушения исконного строя российской государственности.

Я понимаю, что трудно было бы поверить в саму возможность столь внезапного и радикального поворота в исторических судьбах страны, когда б то же самое не произошло с Россией в 1917-м. Ключевский, естественно, не мог этого знать. Но мы-то знаем.    

Так или иначе, бóльшую часть своего исторического времени Россия провела, согласно Ключевскому, без самодержавия. Случались за это время на Руси «смуты»? Больше, чем достаточно. Но справлялась с ними страна, оказывается, без самовластья. И нет, стало быть, для страха, порожденного тезисом Карамзина, оснований.

Теперь, надеюсь, понятно, почему центральным событием первого тома моей «России и Европы» стала «самодержавная революция» Ивана Грозного, та самая, что разрушила исконный на Руси государственный порядок. Ей многое удалось, этой первой в России самодержавной революции. Крестьянство было порабощено. Возродившаяся после революции аристократия оказалась рабовладельческой и, следовательно, зависимой от власти. Страна была отрезана от Европы православным фундаментализмом. Русь превратилась в «испорченную Европу»

Но историческое воспоминание о европейской России, раскопанное Ключевским, в стране странным образом не умирало. Иначе зачем потребовались бы еще две самодержавных революции – при Николае I в XIX веке и при Сталине в XX? Не затем ли, чтобы снова и снова попытаться задушить это историческое воспоминание, лежащее в основе русской государственности?

«Нападение»

Как бы то ни было, удар по тезису Карамзина «Боярская дума» Ключевского нанесла чувствительный. И господствовавшая тогда (как, впрочем, и сейчас) в русской историографии юридическая (государственная) школа, для которой ничто, не зафиксированное на бумаге с гербовой печатью не существует, простить ему такую ересь не могла. Ведь говорил Ключевский о латентных ограничениях власти («без конституционной хартии», на его языке). Вся Европа жила с такими ограничениями, но Европа нам не указ. Короче,в 1896 году «Боярская дума» подверглась редкому в тогдашней историографии организованному «нападению», по выражению М.В. Нечкиной, на монографию которой я и буду здесь опираться.

Произошло это так. На Ключевского вдруг дружно обрушились рецензенты – и в «Журнале юридического общества», и в «Мире Божьем», и в «Русском богатстве», и даже в «Русской мысли» (где, как мы помним, был опубликован журнальный вариант «Боярской думы»). Но "нападение было возглавлено столичной петербургской знаменитостью, лидером в области истории русского права, заслуженным профессором императорского Санкт-Петербургского университета В.И. Сергеевичем". А это был грозный противник. «Фактический материал Сергеевич хорошо знал, язык древних документов понимал, мог цитировать материалы наизусть... свободно оперировал фактами и формулами на старинном русском языке, и это производило сильное впечатление».

Мало того, Сергеевич был еще и первоклассным полемистом. «Литературное оформление нападок на Ключевского не было лишено блеска: короткие ясные фразы, впечатляющее логическое построение, язвительность иронии были присущи главе петербургских консерваторов». И вот этот первейший в стране авторитет в области древнерусского права обрушился на выводы Ключевского, объявляя их то «обмолвками», то «недомолвками» и вообще «не совсем ясными, недостаточно доказанными, а во многих случаях и прямо противоречащими фактам».

Не только не законодательствовала Дума, утверждал Сергеевич, не только не была она правообразовательным учреждением, у нее в принципе «никакого определенного круга обязанностей не было: она делала то, что ей приказывали, и только». В переводе на общедоступный язык это означало, что Карамзин был прав: самодержавие было в России всегда.

Вся аргументация, так тщательно собранная Ключевским за десятилетие, была, таким образом, вроде как раскассирована. Вся, кроме одного пункта, против которого бессильна оказалась даже блестящая риторика Сергеевича. Я имею в виду статью 98 Судебника 1550 года, юридически запрещавшую царю принимать новые законы «без всех бояр приговору» (эта статья была одним из главных достижений правительства «молодых реформаторов» в ранние годы царствования Ивана IV, в трилогии я назвал ее русской Магна Карта, ведь это и впрямь была та самая «конституционная хартия», которой недоставало Думе). Отменить ее можно было лишь посредством государственного переворота. Этот переворот, как помнит читатель, и назвал я самодержавной революцией.

Вот тут и спасовал Сергеевич, признался недоуменно: «Здесь перед нами действительно новость – царь неожиданно превращается в председателя боярской коллегии». Только в отличие от Ключевского, при всем своем остроумии и эрудиции его оппонент никак не мог объяснить, откуда вдруг взялась в самодержавной, по его мнению, Москве такая сногсшибательная конституционная «новость», по сути, перечеркивавшая всю его полемику.

Для замечательного правоведа Сергеевича это навсегда осталось загадкой. Латентные ограничения власти он высмеивал беспощадно, но тут ведь черным по белому – и с печатью... Поистине, как мстительно заметил Ключевский, «наша уверенность в достаточном знакомстве с историей своего государства является преждевременной».

Такое вот получилось «нападение».

*    *    *

Как видим, в отличие от своих – и наших – современников, Ключевский знал, что делать (вспомните эпиграф) «с обработанным им материалом». Однако не удалось ему сокрушить тезис Карамзина. Как показала дискуссия в «Либеральной миссии», не удалось это спустя столетие и мне. Такова власть идей. И не слабеет, как видим, сопротивление «цеховых».

Но покуда живо в России самовластье, так и будут, я уверен, выходить на арену все новые и новые ученики Ключевского. И, в конце концов, исполнят они завещание своего великого наставника: сокрушат это идейное подспорье самовластья. У меня, во всяком случае, нет в этом сомнений.