Все записи
МОЙ ВЫБОР 06:36  /  8.05.20

711просмотров

Десять лет спустя.Часть вторая. Мы и они

+T -
Поделиться:

 

 Глава двенадцатая

ОТСТУПЛЕНИЕ В ПРОШЛОЕ

Но еще ведь была в том Московском государстве практически неограниченная свобода слова. Нестяжатели открыто отстаивали Юрьев день и беспощадно разоблачали наследницу Орды Церковь (см. В кн.4 Приложение 1 «Так начиналась Россия»). Предшественники московитских фундаменталистов «иосифляне» (по имени их лидера Иосифа Волоцкого, игумена Волоколамского монастыря) в свою очередь не менее открыто поносили власть, потворствовавшую нестяжателям.

Еще в 1889 году М.А. Дьяконов обратил внимание на то, что именно Иосифу принадлежал «революционный тезис о правомерности восстания против государственной власти», отступившей от своей главной задачи – защиты церкви. И выдвинул свой тезис Иосиф вовсе не в каком-то самиздатском манускрипте, а в публичном и широко распространявшемся сочинении. Как видим, была эта полемика очень даже всерьез. Тем более что «противоположность между заволжскими нестяжателями и иосифлянами, -- как заметил Г.П. Федотов --- была поистине огромна, как в самом направлении духовной жизни, так и в социальных выводах».

Иосиф само собой объяснял эту противоположность без затей: еретики они, эти нестяжатели, жидовствующие, чародеи – и все, набрались западного духа, вот и подрывают святое святых православия (в которое в первых строках, разумеется, входило монастырское землевладение). Больше всего беспокоило Иосифа то, что давно уже вышла эта ересь за пределы церковного спора, на улицу вынесли его нестяжатели. И вот результат. «С того времени, как солнце православия воссияло в земле нашей, – писал он, – у нас никогда не бывало такой ереси. В домах, на дорогах, на рынке все с сомнением рассуждают о вере, основываясь не на учении пророков, апостолов и святых отцов, а на словах еретиков, отступников христианства, с ними дружатся, учатся у них жидовству».

А власть что же? На ее глазах подрывают основы, а она молчит? То, что Иосиф не мог объяснить это иначе, чем чародейством, понятно. Все-таки XV век, средневековье. Но то, что никакого другого объяснения не находят поведению власти и в ХХ веке обескураженные историки церкви (все, как один, конечно, на стороне Иосифа) уже, согласитесь, странно.

Сошлюсь лишь на крупнейшего из них Антона Владимировича Карташева. Казалось бы, член партии Народной свободы, министр Временного правительства после Февраля, уж для него-то слово «либерал» не должно было,казалось бы, служить синонимом слова «чародей». Но и он туда же. Чародея усмотрел в великом дьяке, министре иностранных дел Ивана III Федоре Курицине, которого, впрочем, как и все его коллеги презрительно окрестил либералом. Но вот Карташев: «Странный либерализм Москвы проистекал от... Ф.Курицина. Чарами его секретного салона увлекался сам великий князь и его невестка, вдова старшего сына Елена Стефановна. Лукавым прикрытием их свободомыслия служила идеалистическая проповедь свободной религиозной совести целой школы заволжских старцев [нестяжателей]». Гласность, стало быть, ничем, кроме «прикрытия» и «чар», объяснить не могут и современные апологеты фундаменталистского иосифлянства.

Для того я собственно, это и пишу, чтобы убедить сегодняшних своих единомышленников, что не я придумал «Европейское столетие России». Не верите мне, поверьте им, тем, кто никак уж не заинтересован в признании, что в XV-XVI веках, на самой заре российской государственности, перед нами была живая европейская страна – не только без крепостного рабства, но и с гласностью (вспомните: «в домах, на дорогах, на рынке») Более того, сейчас мы увидим, что была эта страна еще и способна к политическому развитию.

Глава тринадцатая СВИДЕТЕЛЬ – МОНТЕСКЬЕ Если верен его классический афоризм, что «там, где нет аристократии, там нет и монархии, там деспот», то в России, о которой я сейчас пишу, аристократия была. И не та, рабовладельческая, и, следовательно, полностью зависимая от власти, что возродилась после опричного погрома, но подлинная, т.е. способная реально ограничивать произвол власти.

«Да, не было политического законодательства, которое определяло бы границы верховной власти, – писал в "Боярской думе" В.О. Ключевский, – но был правительственный класс с аристократической организацией, которую признавала сама власть». «И она, эта Дума, – подтверждал С.Ф. Платонов, – была и правоохранительным, и правообразовательным учреждением». «Конституционным, – добавлял Ключевский, – учреждением, но без конституционной Хартии».

Так и нигде в тогдашней Европе, кроме Англии и Венгрии, не было у аристократии такой Хартии. Да и не могло ее быть: повсюду была абсолютная монархия, что, впрочем, никак не мешало аристократии реально ограничивать произвол власти. Я назвал в трилогии такие ограничения власти неформальными «латентными», т.е. точно такими же, как в Московском государстве. Но самое интересное начиналось дальше.

В 1550 году «правительство Примирения» во главе с Алексеем Адашевым добилось внесения в Судебник статьи 98, юридически запрещавшей царю издавать законы «без всех бояр приговору» (в трилогии назвал я эту статью с излишним, быть может, драматизмом московской Маgna Carta). Это, впрочем, и впрямь был гигантский политический «прорыв»: конституционное учреждение – на Руси! – обрело конституционную Хартию!

Больше всего впечатлило меня то, что и самый упертый из оппонентов Ключевского знаменитый правовед В.И.Сергеевич вынужден был сдаться: «Здесь перед нами действительно новость -- царь неожиданно превращается в председателя боярской коллегии!» Созван был Земский Собор. Кто знает, к чему могло бы привести это превращение Московского государства в конституционную монархию, не будь оно утоплено в крови государственным переворотом Ивана IV в 1560-м?

Мы не знаем – и никогда уже не узнаем – что произошло при дворе в это роковое десятилетие. Ясно лишь, что борьба между нестяжателями и иосифлянами, на равных входивших в «правительство Примирения», была жестокой. Оно ведь и возникло-то на волне массового народного волнения, это правительство, в конце 1540-х, сильно испугавшего молодого царя. И мандат его был – примирить всех со всеми. Но не получилось. Борьба продолжалась и внутри правительства, и на Соборе.

Сначала верх взяли нестяжатели. Свидетельство тому – Великая земская реформа 1550-х (введение крестьянского самоуправления). Нестяжатели наступали. Бояре, «приговора» которых не мог отныне ослушаться царь, едва ли пощадили бы своего старинного конкуроента, монастырское землевладение. Опять, как в 1490-е, при Иване III, оказалось оно под смертельной угрозой. Но царь был теперь другой, тщеславный, мечтавший о «першем государствовании» в мире. Соблазнить его неограниченной властью, самодержавием, было не очень сложно.

Тем более,что иосифлян 1550-х тоже не устраивала такая впасть, при которой царь был всего лишь председателем боярской коллегии,бессильным защитить их земные богатства. И, естественно, вспомнили они о «революционном тезису» своего покойного вождя, благославлявшем народ на восстание против государстственной власти, отступивней от своей главной задачи – защиты церкви. Вот и пошли они на отчаянный шаг: подготовили государственный переворот -- самодержавную революцию, вылившуюся в зверскую опричнину Рассчитывали, что такая контрреформа спасет их земные богатствома.

Отчасти они просчитались – вырастили монстра: церкви суждено было невиданное унижение. В этом смысле победа их оказалась Пирровой: не пощадила их опричнина. Но в принципе расчет был верен, монастырские земли были спасены.

Глава четырнадцатая

ВОЗВРАЩАЯСЬ В СЕГОДНЯ

Что дают нам сегодня, однако, все эти средневековые перипетии? На первый взгляд, ничего. И это тотчас станет понятно, едва мы вернемся к диалогу наших современников. Не знают они, что и в далекой российской древности (которую МЫ без спора отдали ИМ были у нас три поколения предшественников, мужественно сражавшихся за свободу. Весь драматизм русского прошлого, борьба России против России для них мертвы.Отсюда отчаяние и пустячные, извините, предложения.

М.Ш.: Терпеть? Опять терпеть?.. А если ты не хочешь терпеть и вымирать? Надеяться на чудо? Но ведь, с другой стороны, чудеса случаются. Рецепт для русского чуда только один: доступ к свободной информации для всех».

Вмешаюсь на минуту. Но ведь для пользователей интернета, т.е. практически для всей российской молодежи, свобода информации давно уже не проблема. «Чудо» совершилось. Но что изменилось? Наверное, М.Ш. хотел сказать «свобода слова». Школьная ошибка. Но рецепт Г.Ч. еще хуже.

Г.Ч.: Твой рецепт... просвещение и свобода информации. Я-то «за». Только сомневаюсь, что этого достаточно... А что, если не стремиться к окончательной победе над ними... Не попробовать ли НАМ... найти общий язык с НИМИ...?

Увы, на наших глазах Алексей Адашев, лидер "правительства Примирения", попробовал. Получилась опричнина. Урок на века. . Мандельштам тоже попробовал найти общий язык со Сталиным. Кончилось плохо. Можно ли представить себе общий язык Сахарова с Солженицыным? Даже в СССР, когда враг был общий, - не было. А уж после его распада?

Другое дело, что уничтожить ИХ так же невозможно, как уничтожить НАС. Речь лишь о том, чтобы остановить маятник: политически маргинализовать ИХ – раз и навседа Но ведь многократно усугубится наша ситуация, если в грядущей идейной войне после Путина начнут либералы с жалобы Г.Ч.: «МЫ стали только с пушкинских времен сколько-нибудь заметны в русской истории". Иначе говоря, "ОНИ были здесь всегда, сколько существует Россия", а НАС, как евреев после разделов Польши, два столетия назад и духу не было. Что, спрашивается, помешает ИМ в таком случае представить НАС в глазах большинства "принесенной заморским ветром девиацией", по словам того же Г.Ч.? Объявить нас, как Солженицын евреев, пришельцами в ЧУЖОЙ стране, чье место в России на приставном стульчике? И какие шансы будут у НАС, если большинство ИМ (и Г.Ч.) поверит?

Словно игра в поддавки, право.

Я согласился бы с М.Ш., что рецепт русского чуда в просвещении, но лишь в случае, если он согласится, что просвещение это включает не только то, что старожители на этой земле МЫ, а не ОНИ, но и то, что ОНИ – наследники иосифлян-закрепостителей Народа, а НАШИ предки-нестяжатели на протяжении трех поколений, покуда хватило сил, сопротивлялись его закабалению. А также, что включает это просвещение и другие условия русского чуда, о которых мы уже говорили выше .

. . .

Но главное, что дал нам экперимент, затеянный мной на глазах у читателей, это впечатление немывслимой путаницы, что царит даже в самых просвещенных русских умах, едва заходит речь о происхождении роковой двойственности в политическом сознании России. Путаницы, превратившей одного из наших самых могущественных союзников – историю отечества – в грозное политическое оружие наших старинных антиподов.