Все записи
МОЙ ВЫБОР 07:17  /  26.05.20

361просмотр

Десять лет спустя. Часть пятая. Осовременить Россию

+T -
Поделиться:

 Глава двадцать седьмая

ДОГНАТЬ АЛЯСКУ!

С легкой руки Жириновского обуяла «патриотов» в России страсть «вернуть Аляску». Миф гласит, что этот алмаз Русского Севера был по дешевке предательски продан царем-освободителем пиндосам. И полтора столетия спустя настало, мол, для вставшей с колен России время исправить эту историческую ошибку: отнять у зажравшихся пиндосов исконную русскую землю. Правда, помимо всех логистических сложностей, связанных с такой операцией, не пришел в «патриотические» головы даже самый простой вопрос: зачем? Зачем возвращать России преуспевающую Аляску? Чтобы превратить ее в еще один умирающий Магадан?

За последние четверть века население Магадана сократилось с 152 тысяч до 96, тогда как в Анкоридже, аналоге Магадана на Аляске, оно выросло с 226 тысяч до 298. И если порт Магадана принимает в год лишь 1,4 млн тонн грузов, то порт Анкориджа – 4,2 млн. И хотя железной дороги в Канаду на Аляске нет, пассажиропоток авиаперевозок превысил в 2015 году полтора миллиона (!) человек. Короче говоря, живая она, Аляска, а Магадан умирает. Все дело в том, что «патриоты» в России мыслят исключительно в терминах территорий, а на Аляске – живые люди. Предпочли бы они жить в Магадане?

И так во всем. Сравним число аэропортов на Аляске (не с Магаданом, конечно, там и сравнивать не с чем), с Дальневосточным федеральным округом, включающим все тихоокеанское побережье Сибири и даже гигантскую Якутию. Так вот, в ДФО на все про все – 91 аэропорт, а на Аляске их – 256. И еще 300 для местной авиации. И еще 3000 взлетно-посадочных полос для частных самолетов.

А что такое аэропорты для этих титанических безлюдных пространств, где иные «субъекты федерации» превосходят по площади средние европейские государства, да и азиатские тоже (Япония с ее 380 тысяч кв. км – крошка рядом с Иркутской областью с 775 тысяч кв. км)? Аэропорты – это возможность общения с родными, это близость к культурным центрам, это доступность первоклассной медицины. «Появятся аэропорты, исчезнет ощущение заброшенности, возникнет мотив для молодежи оставаться в родных городах (за последние четверть века Сибирь покинуло около полумиллиона человек), а у жителей других частей страны – приезжать туда на заработки и на постоянное место жительства».

Как бы то ни было, если «повороту на Восток» не суждено остаться очередным «патриотическим» проектом вроде никчемного тоннеля под Беринговым проливом или моста на Сахалин (привычная гигантомания, совершенно неуместная для положения и места России в непривычном тихоокеанском мир), догонять Аляску придется. И срочно.

Глава двадцать восьмая

ЕЩЕ О МЕЖДУНАРОДНОМ ОПЫТЕ

Много чего еще Сибири как полномочному представителю России на Тихом океане придется заимствовать из мирового опыта, чтобы представлять ее там достойно. Понятно почему: именно в суровых сибирских условиях чувствительней, чем где бы то ни было, ощущается элементарная, в сущности, истина, что с развитыми странами нужно дружить, а не собачиться. И, кстати. что никакое импортозамещение не заменит международного опыта. Можно было бы опять все свести к простейшей формуле «поворот на Восток требует мира» – в обоих смыслах этого слова. И в первую очередь, мира именно с тем миром, где этот опыт создается.

С той же Канадой, допустим. В Торонто, например, создаются гигантские закрытые пространства, где человек может перемещаться между кондоминиумами, офисами, магазинами, ресторанами и кинотеатрами, не выходя зимой на улицу. Помимо тривиального удобства, это еще процентов на 30–60 сокращает затраты на теплоснабжение по сравнению с таким же объемом полезной площади, если бы все это находилось в отдельных помещениях.

Если города приходится строить за Полярным кругом, создаются подземные поселения, где намного проще поддерживать нормальную температуру, поскольку в 5–7 метрах под землей она значительно выше (5–7 градусов по Цельсию), чем на поверхности (иногда доходит до 50 по Цельсию). Словом, как в брежневском СССР, «все для человека, все во имя человека». Только не понарошку.

Но все-таки самый из всех упомянутых авторами чудотворный, не могу найти другого слова, пример того, что может сотворить международный опыт, это, конечно, постсоветская судьба Монголии. Небольшая страна (население три миллиона человек), зажатая между двумя гигантами, Россией и Китаем, народ с кочевой традицией (национальный герой Чингисхан). Климатические условия те же, что и в соседней Тувинской республике, депрессивнейшем из регионов Сибири. В советские времена Монголия вообще воспринималась как провинция СССР. Чего, казалось бы, можно было ожидать от такого захолустья? Но демократические преобразования, не наткнувшись, в отличие от России, на сопротивление «Русской идеи», пошли стремительно.

Главной при выборе пути заботой было избежать влияния как России, так и Китая, которое легко могло трансформироваться в политический диктат. Способ нашли простой: выбрали австралийскую модель развития, пригласили инвесторов из Канады, Австралии, Японии и Англии (ни китайцев, ни русских не приглашали), дали им режим наибольшего благоприятствования. Никаких государственных монополий. Нефти и газа в Монголии, конечно, нет, но есть медь, уголь. Технологии добычи новейшие. И на этом, по сути международном, опыте построили экономику. И пошло дело так успешно, что авторы говорят: «У нас под боком растут новые „Арабские Эмираты”». За одно десятилетие ВВП на душу населения вырос в шесть (!) раз.

О населении, которому предстоял жесточайший слом жизненного уклада, позаботились. На индивидуальный счет каждого гражданина поступает часть прибыли добывающих компаний (в 2012 году эта часть составила около 10% всех потребительских доходов каждой семьи). А от желающих инвестировать нет отбоя. Например, в крупнейшее в мире угольное месторождение Tavan Tolgoi в 2010 году было вложено $4,7 млрд, а к 2013-му – уже $10 млрд. В ближайшее время только за счет этого месторождения ВВП Монголии должен вырасти на 30%. Планируется, что к 2020 году добыча увеличится с сегодняшних 16 млн тонн до 40 млн, а в перспективе – до 240 млн тонн.

Для сравнения: Элегинское угольное месторождение в Туве, несмотря на дотации, так до сих пор и не сдвинулось с начальной стадии освоения. Никакие дотации не могут заменить ни инвестиционный климат, ни международный опыт. Все это – лишь новые и новые иллюстрации того, как жизненно важны для Сибири (и для России, поскольку именно ее этому мегарегиону суждено представлять на Тихом океане) отмена имперской «федерации» и перераспределение налогов, о которых мы подробно говорили в предыдущей главе. Без этого невозможно ни создание «монгольского» инвестиционного климата, ни эффективное использование международного опыта. Ни, следовательно, осовременение Росии, ее возрождение как великой культурной державы.

Глава двадцать девятая

ВСЕ ТОТ «СОЛОВЬЕВСКИЙ НЕДУГ»

Так почему на протяжении веков и до сего дня все эта новая роль Сибири была невозможна? Потому что, если верить моему наставнику Владимиру Сергеевичу Соловьеву, «Россия больна»? Странное, согласен, на первый взгляд, объяснение. Но мы говорим о великом провидце, о человеке, который за четверть века до Первой мировой войны, уничтожившей петровскую Россию, предсказал ее «самоуничтожение» (см. главу 7 «С печатью гения на челе» в первой книге). Одно это обязывает нас спросить, чем больна Россия, и прислушаться к его диагнозу.

Ответ Соловьева вкратце: больна она готовностью масс отказаться от человеческих условий жизни ради веры в фантом. Первые симптомы появились давно, еще в XVI веке при Иване IV, который совершенно официально (то есть в дипломатических документах) именовал себя прямым потомком Августа-кесаря, Римского императора, властелина мира (об этом подробно см. главу 8 «Первоэпоха» в первом томе трилогии). Фантом тщательнейшим образом разрабатывался в фундаменталистской Московии с ее идеями «Русского бога» и «Третьего Рима».

На время он угас в XVIII веке, когда Россия смиренной ученицей вернулась в Европу и, как писал руководитель ее внешней политики при Екатерине II, граф Никита Панин, «Петр, выводя народ свой из невежества, ставил уже за великое и то, чтобы уравнять оный державам второго класса». Потом фантом возродился и достиг первого пика в середине XIX века при Николае I (второй пик был досигнут столетие спустя при Сталине), когда Россия беззастенчиво претендовала на мировое господство, и Тютчев писал: Семь внутренних морей и семь великих рек, От Нила до Невы, от Эльбы до Китая, От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная – Вот царство русское.

Многовековой, как видите, фантом. Не сразу докатился он до чеховского Кирюхи (помните «наша матушка Расея всему свету га-ла-ва»?), сначала в него поверили элиты. Но элиты, они гибкие: научил их Петр соизмерять амбиции с реальностью, на полтора столетия (до Николая) хватило урока. А массы, как московитские попы в XVII веке вбили им фантом в головы, так с ним и живут. Тем более что и в постниколаевскую эпоху, и особенно в сталинскую (не все еще забыли мощные кампании против «низкопоклонства перед иностранщиной», «безродных космополитов» и «убийц в белых халатах»), продолжали интенсивно вбивать в головы сначала попы, потом Агитпроп, потом снова попы на пару с Агитпропом. Так что закостенело.

Проследить происхождение фантома несложно: тот же гигантизм России в Европе (мы – самые-самые, самые большие, самые многочисленные, самые главные), то же доступное массам ложное тождество ВЕЛИЧИНЫ с ВЕЛИЧИЕМ. Способствовал фантому и ужас Европы перед Россией. «Великий перепуг» середины XIX века, связанный с попыткой Николая расчленить Турцию, объединил там всех – от крайних консерваторов до крайних революционеров. Адольф Тьер, знаменитый историк и будущий президент Франции, откровенно паниковал: «Европа, простись со своей свободой, если Россия получит в свою власть эти проливы». Маркс, ненавидевший Тьера, тем не менее, ему вторил: «Если Россия овладеет Турцией, ее силы увеличатся вдвое, и она окажется сильнее всей Европы. Такой исход дела был бы неописуемым несчастьем для революции». Один переживал за судьбу свободы, другой – революции, но чувствовали они одно и то же. Все повторилось столетие спустя при Сталине. Фантом упивался этим страхом. Он нужен ему, как кровь вурдалаку.

Трудно не заметить, однако, роковую слабость фантома: он всецело ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ и связан исключительно с ролью России на Западе. Тютчев, перечисляя великие реки грядущей России, упоминает и Эльбу, и Дунай, и даже Нил и Евфрат, но ни о Енисее, ни об Оби речи нет, хотя эти великие реки ни в чем не уступают ни Эльбе, ни Евфрату, просто Сибирь ему и в голову не пришла. Она не присутствовала в мышлении русского человека. Роль России в мире от нее не зависела. Так был устроен этот фантом – столетиями. Что из этого следует, читатель, я уверен, уже догадался: «поворот на Восток», решающим образом меняя роль и место России в мире, смертелен для фантома. Авторы «Сибирского благословения» – экономисты, а не философы, «соловьевский недуг» – не их cup of tea. Но интуитивно они его превосходно понимают. И потому настоятельно подчеркивают, что «Сибирь, будучи главным бенефициаром поворота на Восток, должна будет сделать все возможное для того, чтобы российская внешняя политика на „восточном направлении” не повторяла ошибки, которые сделала на западном». И это, пожалуй, – судьбоносная мысль книги.

Глава тридцатая

ПОСЛЕДНИЙ СПОР

Да, Сибирь может вылечить Россию не только от ее вековой хозяйственной отсталости, как уверены авторы, но и от тяжелейшего недуга, в котором эта отсталость коренится. Я говорю, вслед за Соловьевым, о готовности масс жертвовать человеческими условиями жизни, следуя за любым демагогом, пообещавшим России, что мир будет трепетать перед ее могуществом. Перед фантомом, иными словами.

При всем том, как я уже говорил в предыдущей главе, мне кажется, что авторы недооценивают болезненность этого лечения, степень смятения, которую посеет в умах внезапная перемена роли России в мире и слом векового мировоззренческого стереотипа. Человека, пробывшего долго на большой глубине, прежде чем выпустить на волю, выдерживают в какой-то барокамере, если не ошибаюсь, покуда не привыкнет к нормальному атмосферному давлению. Но ведь и с народами то же самое. Слишком уж долго болела Россия. Слишком долго жила при ненормальном «атмосферном давлении». Слишком сильна в ней реваншистская оппозиция. Обойдемся без истории. Мы видели это при Ельцине. Видим при Путине.

Потому и представляется мне неосторожной рекомендация авторов: «Сибирь должна научить Россию впервые за несколько сот лет играть в мировой политике не первые роли... отказаться от стереотипов имперскости во внешней политике, ставить экономические вопросы выше геополитических, учиться не собирать вокруг себя союзников, а самой вести себя в качестве младшего партнера». В принципе, все верно. Только сразу, боюсь, не получится. Слишком многих оттолкнет такой прямолинейный подход. Слишком многим покажется он невозможным унижением для России. Раздолье для демагогов.

Между тем в собственных материалах авторов содержатся факты, позволящие выработать более нюансированный подход. Такой, что оставлял бы возможность для промежуточной стадии, чего-то вроде той же барокамеры для масс. Я назвал бы эту «барокамеру» ролью балансира. Вот в чем могла бы она состоять.

По оценке МВФ, пишут авторы, ВВП «западных» государств Тихоокеанского бассейна (от Канады и США через Центральную Америку к Австралии и Новой Зеландии) составляло по итогам 2015 года 47,2%. ВВП «азиатских» государств (от Индонезии до Китая, включая даже вестернизированные Японию, Корею и Тайвань) – 48,7%. Практически поровну, но ни одна сторона не дотягивает до 50%. Остаток (3,5%) – Россия. Так вот же она, новая для нее роль.

Присмотритесь. Это же классическая роль гордого Альбиона, которую он блестяще играл на протяжении XVIII-XIX веков в Европе, – роль балансира, не допускающего доминирования на континенте ни одной из конкурирующих сторон. Отсюда и знаменитая фраза, кажется, Пальмерстона, что у Англии нет союзников, только партнеры: сегодня с Россией против Франции, завтра с Францией против России (Германии тогда еще не было). . Конечно, тогда речь шла не об экономическом, а о военном доминировании. Но разве меняется из-за этого суть дела? Вот смотрите, Россия, как до нее Англия, отказывается от роли «доминирующей стороны» (при ее ВВП эта роль для России в предвидимом будущем все равно не реальна), а взамен получает свободу рук и почетную роль балансира, благосклонности которого добиваются обе стороны. Ни грана унижения в этой роли не было бы, но и наполеоновского комплекса тоже.

Такой, по-моему, могла бы быть школа, которая, с одной стороны, постепенно излечивала бы Россию от «соловьевского недуга», а с другой – минимизировала силы реакции после Путина, нейтрализуя демагогов и создавая тем самым наиболее благоприятные условия для того, чтобы Путин и впрямь оказался ПОСЛЕДНИМ диктатором России.

Глава тридцать первая

С ОДНОЙ ЛИБЕРАЛЬНОЙ КОНСТИТУЦИЕЙ

какую, допустим, предлагает в своей недавней Записке Ходорковский (хоть он и вводит в нее некий странный «левый поворот, едва ли сможет оттепельное правительство России добиться НЕОБРАТИМОСТИ последнего «прорыва» в Европу после Путина. Слишком глубоко уходят в России психологические корни «соловьевского недуга». Соловьев не ошибался: Россия действительно «больна». И одними конституционными примочками ее не вылечить.

Думаю, читатель уже давно догадался, что насквозь пронизывает все эти хозяйственные и социально- психологические споры, с которыми я до сих пор знакомил его, другой, поспудный спор – не с авторами «Сибирского благословения», а с либеральным мейнстрим. В Части второй МЫ и ОНИ, где речь шла об истории как о союзнике, спор этот даже на мгновение стал открытым.

Я имею в виду, что, когда нас, русских европейцев, упрекают, что у нет никакой программы для «после Путина» никто из нас не задержится с ответом: как так нет? А реальный независимый суд? А реальное разделение властей? А реальное местное самоуправление? А реальная Федерация? Другими словами, все, что ОНИ мистифицировали – и что в России, как мы знаем из опыта, мистифицируемо. МЫ обещаем в ходе идейной войны после Путина сделать это реальным. Но что помешает ИМ в ходе этой идейной войны обещать избирателям то же самое? Да что угодно, вплоть до спасения души, не только отмену мистификации, они им пообещают.

Другое дело, если оттепельное правительство действительно сделало бы нечто немистифицирумое – и необратимое. Например, действительно развернуло Россию на Восток. Или с помощью налогового маневра, предложенного Зубовым и Иноземцевым, действительно произвело «Сибирскую революцию». Все это в принципе мог бы сделать Ельцин, имей в его время либеральный мейнстрим на вооружении такие идеи. А не имел он их – и не мог иметь – потому что заточил себя в «конституционном гетто». Свято верил, то есть, что стандартный набор либеральных мер обеспечит необратимость постсоветской государственной структуры.

Не обеспечил.

Этому уже разгром европейской революции 1848 года или февральской 1917 в России должны были нас научить. А уж если мы не хотим заглядывать в прошлое так далеко, то что может быть поучительней, нежели судьба Веймарской республики? Или, если уж на то пошло, фокус Путина. Вот почему смысл того, что я здесь пишу, заключается , собственно, в просьбе своим единомышленникам не повторять старые ошибки.

А в остальном, кажется, здесь – очень, конечно,вчерне – набросана другая сторона картины России после Путина. Другими словами, черновая программа «оттепельного» правительства. Само собою, и либеральный набор, и то, что обешал путинистам после Путина Акунин (см. об этом Часть вторую) тоже понадобятся. И что обещает Ходорковский. Но, как свидетельствует опыт всех неудавшихся революций, только вместе с чем-то, что не мистифицируемо и необратимо. Так или иначе, что бы ни предприняло «оттепельное» правительство, идейной войны не избежать. И проиграть ее нетрудно . Во всяком случае всегда до с их пор в России проигрывали ее русские европейцы.