Все записи
МОЙ ВЫБОР 06:40  /  9.06.20

343просмотра

«Где место России в истории?»: загадка Дональда Тредголда

+T -
Поделиться:

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ВВОДНАЯ (ОКОНЧАНИЕ)

Ну, представьте себе, если можете, официально предписанное поучение для школьников: «Если спросят тебя, знаешь ли философию, отвечай: еллинских борзостей не текох, риторских астрономов не читах, с мудрыми философами не бывах». Объяснялось, конечно, и почему «не текох» и «не бывах». Потому, что «богомерзостен перед Богом тот, кто любит геометрию, а се душевные грехи – учиться астрономии и еллинским книгам» (28). Естественно, последним словом в науке космографии был для Московии Кузьма Индикоплов, египетский монах VI века, полагавший землю четырехугольной. Это в эпоху Ньютона – после Коперника, Кеплера и Галилея. Зато, как объясняет нам сегодняшний апологет Московии, некий М.В.Назаров в толстом томе под названием «Тайна России», «сам русский быт стал тогда настолько православным, что в нем невозможно было отделить труд и отдых от веры и богослужения» (29). Вот такая идеология.

Назаров, как и его единомышленники, неославянофилы, уверен, что это обстоятельство делало Московию авангардом мировой цивилизации: «Московия соединяла в себе как духовно-церковную преемственность от Иерусалима, так и имперскую преемственность в роли Третьего Рима... Эта двойная роль сделала Московию историософской столицей всего мира» (30). Записки Юрия Крижанича, единственного блестяшего мыслителя Московии (о нем предстоит нам еще говорить), заставляют предположить, однако, что не все благополучно было в этой самозванной «столице мира». Точнее, камня на камне не оставляет Крижанич от славянофильских восторгов. Вот отрывок: «Люди наши косны разумом, ленивы и нерасторопны... Мы не способны ни к каким благородным замыслам, никаких государственных или иных мудрых разговоров вести не можем, по сравнению с политичными народами полунемы и в науках несведущи и, что хуже всего, весь народ пьянствует, от мала до велика»(31)

К чести русской мысли, классики ее практически единодушно были на стороне Крижанича. Такие разные люди, как Константин Леонтьев, уверенный, что «русская нация специально не создана для свободы» (32) и вдохновенный певец свободы Виссарион Белинский, сходились на том, что Московия была черной дырой русской истории. Леонтьев находил в ней лишь «бесцветность и пустоту» (33), Белинский считал ее порядки «китаизмом» (34), «в удушливой атмосфере которого» -- добавлял Николай Бердяев, - «угасла даже святость» (35). Иван Киреевский, один из вождей старого славянофильства, и тот признавал, что «Московия пребывала в оцепенении духовной деятельности» (36). Но окончательный диагноз «московитской болезни», так странно поразившей Россию в пору расцвета европейской культуры, поставил самый авторитетный из всего этого консилиума знаменитых имен Василий Осипович Ключевский.

Вот как определил он недуг, которым на десятилетия захворала в XVII веке Россия: «Затмение вселенской идеи» (37). На практике это означало вот что: московитское церковное общество «считало себя единственным истинно правоверным в мире, свое понимание божества исключительно правильным, творца вселенной представляло своим русским богом, никому более не принадлежавшим и неведомым» (38). Имейте в виду, что эта идеология была ГОСУДАРСТВЕННОЙ в Московии, т.е.столь же обязательной для всех ее подданных, как коммунизм в СССР.

Как вы думаете, читатель, было ли будущее у страны с такой идеологией в стремительно развивавшейся Европе эпохи промышленной Революции? И, если уж на то пошло, было ли будущее у закрывшейся от мира, подобно старой Московии, советской России – в новую эпоху научно- технологической революции, развернувшейся на Западе в ХХ веке? Или, поставим вопрос иначе, был ли шанс у самодержавной государственности сохраниться, не уничтожь она собственными руками обе самоубийственные свои ипостаси – московитскую и советскую -- и не приняв, подобно хамелеону, новую институциональную форму? – Опять в попытке, как мы уже говорили, ОТСРОЧИТЬ САМОУНИЧТОоЖЕНИЕ?

Достаточно поставить этот вопрос, чтобы не осталось сомнений, что ни явление Петра в Московии XVII века, ни явление Горбачева/Ельцина в ХХ не были случайностью. Что громадные институциональные и идеологические преобразования были ИМПЕРАТИВНЫ для самодержавной государстственности как на закате Московии, так и на закате СССР. Что на протяжении столетий государственность эта, по сути, балансирует на грани самоуничтожения.

Так что же говорит нам о ней необходимость беспрестанных институциональных и идеологических преобразований, чтобы уцелеть? Необходимость, затянувшаяся до XXI века? Разве не о ее цивилизационной неустойчивости? Не о том, что стоит она как бы на двух НЕСОВМЕСТИМЫХ «ногах», европейской и ордынской? Да, отчаянно пытается она освободиться от своей евролейской «ноги», пытается но не может. И продолжает жить в состоянии латентной гражданской войны.Продолжает, потому что надолго на одной «ноге» не устоит. Самоуничтожится.

Настаиваю я на этой особенности самодержавной государственности по простой причине: деспотизму, по ведомству которого пытается разместить Россию консенсус, ничего подобного не грозило. Деспотизм, как мы еще увидим, мертвое политическое тело, неспособное ни к саморазвитию, ни даже к саморазрушению (я не говорю уже об институциональных изменениях). Разрушен деспотизм может быть только извне. Россия, даже самодержавная, петровская, была, как мы видели, способна и к первому, и ко второму, и к третьему. Так какой же она деспотизм? Не сходятся у консенсуса концы с концами. Аргумент, я понимаю, чисто теоретический, может быть, во Вводной главе и неуместный. Но очень уж соблазнительный.

Нечто подобное о двойственной природе российской государственности заметил когда-то о России Герцен (хотя термины употреблял он, разумеется, другие) «Долгое рабство, писал он, конечно, не случайная вещь, оно соответствует какому-то элементу национального характера. Этот элемент может быть поглощен, побежден другими его элементами, но он может и победить» (39) . Еще в самиздатском инобытии этой книги я попытался дать имена анонимным герценовским «элементам». Один назвал холопским, другой – европейским. ,

И отдал должное прозрению великого мыслителя (говорил-то он о петровской России): в 1917 ордынский «элемент», как он и предвидел, победил. Хуже того, создал третье (после православного фундаментализма как государственной идеологии и крепостного рабства) монументальное препятствие на пути России в Европу, тупиковую госплановскую экономику Но, – как и следовало ожидать, – продержался он сравнительно недолго, столько же, сколько московитский. Не устоял-таки на одной «ноге». Выходит, что из пяти институционально отчетливых периодов самодержавной государственности (пятый – с Путиным -- только начался) прижился в России лишь один, ПЕТРОВСКИЙ.

Не только продолжался он втрое дольше московитского и советского, и в девять раз дольше опричного, он был единственным (из самодержавных), в котором преобладал ЕВРОПЕЙСКИЙ «элемент» и который был поэтому способен к политической модернизации, т.е. к возвращению России ДОМОЙ, к несамодержавному европейскому столетию, к тому, с чего начиналась ее государственность. Вплотную к этому подошел. Только роковые ошибки политиков помешали (см. главу 19 в первой книге моей «Русской идеи» «Могли ли большевики не победить в 1917?»). Да, он тоже хромал на одну «ногу» и не раз откатывался назад, но, в отличие от перечисленных выше, не завел он страну в исторический тупик и оставил после себя грандиозное культурное наследие. Его-то в конечном счете и создал «прорыв» Петра.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Три задачи ставил я перед этой Вводной главой. Во-первых, дать читателю представление не только о могуществе антагониста, которому бросил перчатку, но и о его уязвимости – как исторической, так и теоретической. Не сходятся, как мы уже говорили, у консенсуса концы с концами. Мы еще увидим в книге ДО КАКОЙ СТЕПЕНИ они не сходятся.

Во-вторых, показать, что либеральные оттепели и необратимые «прорывы», которых консенсус не замечает, неустранимый на самом деле элемент исторического процесса в самодержавной России. И что это неопровержимо свидельствует о его, этого процесса, изначальной европейско-ордынской ДВОЙСТВЕННОСТИ, которую консенсус категорически отрицает. В-третьих, наконец, показать, что, вопреки «деспотическому» консенсусу, самодержавная государственность не только менялась на протяжении столетий, но и перепробовала ВЕСЬ спектр хамелеонства, необходимого ему для самосохранения.

Оно было тотально террористическим, неотличимым от ордынства, как при Иване Грозном и при Иосифе Сталине, но было и «оттепельным», либеральным, как при Екатерине и при Александре I. Было жестко идеологическим, как при патриархе Филарете, именовавшимся в Московии «Великим Государем», и при Николае I, но было и безидейным, «бироновским», как при Анне Иоанновне и при Путине. Было «мягким», как при царе Алексее и при Брежневе, но было и свирепым, как при Павле I. Было «прорывным» и стремительно реформистским, как при Петре и Александре II, но было и ретроградным, как при Александре III.

Читатель может сам решить, какую модель из этой палитры самодержавия выбрал, по его мнению, Путин. Мое дело было предложить палитру ХАМЕЛЕОНСКОГО самодержавия. И мой выбор на сегодняшний день: Александр III. Если я прав, конец самодержавия близок.

Выполнил ли я эти задачи судить читателю. И в принципе можно было бы поставить точку в этой Вводной главе. Можно было бы, когда б не один каверзный вопрос, который, я уверен, подготовили для меня защитники консенсуса. Выглядеть он, наверное, может так: а укладывается ли история Петра в предложенную мною формулу самодержавной государственности «диктатура-оттепель-прорыв»? Придется отвечать заранее.

СПОР О ПЕТРЕ (ОКОНЧАНИЕ)

Оттепель в Московии началась практически сразу после смерти в 1676 года ее последнего диктатора, царя Алексея. Да, Алексей был «мягким» самодержцем (в стиле Брежнева, как мы уже говорили). Но к критикам был он, как всякий диктатор, жесток и мстителенен. Свидельством тому судьбв Юрия Крижанича, о котором я обешал рассказать подробнее.

Крижанич был молодым хорватским священником, первоклассное по тем временам образование получил в Риме, но с юных лет мечтал о Москве: издалека она казалась ему надеждой славянства. Он добрался до Москвы в 1657, в самый разгар «московитской болезни», и легко себе представить, что он увидел. Какая уж там надежда славянства? Безнадежно больное общество, неспообное осознать, что оно больно. Общество, которое, как сформулировал впоследстии тот же Ключевский, «утратило средства к самоисправлению и даже самые побуждения к нему» (40). И разочарованный Крижанич начал немыслимое в Московии – критиковать. Открыто, публично. Кончилось тем, чем не могло не кончится. Царь Алексей упек его в Сибирь, да подальше, в Тобольск. И продержал его там 18 (!) лет. Так заплатил Крижанич за 18 месяцев в Москве.

Но он и в Тобольске не сидел сложа руки. Критиковал. Предлагал реформы. Написал девять книг. О чем только он не писал! Акад. В.И.Пичета в книге о Крижаниче в 1901 году, не переставал удивляться: «Это какой-то энциклопедист. Он и историк, и философ, богослов, и юрист, экономист и политик, теоретик государственного права и практический советник по вопросам внутренней и внешней политики» (41) И то, что рукописи его как-то добирались до Москвы и у них находились читатели, свидетельствует, что и в Московии, точно так же, как в брежневском СССР, горячие ручьи текли подо льдом официальной идеологии. Оттепель готовилась. Ждала лишь ухода диктатора.

Потому и рассказывал я о Крижаниче, что его немедленное освобождение после смерти царя и было первым сигналом оттепели.Получил он редкую по той поре привилегию, разрешение выехать за границу, в котором 18 лет отказывал ему царь. Но умер, едва доехав до Вены. Не мог этот человек Возрождения жить в тогдашней России, но не смог, видно, и без нее. Позже, в 1680-е, во времена относительной гласности, всемогущий, казалось, князь Василий Голицын, фаворит царевны Софьи, делился с иностранными дипломатами своими планами отменить крепостное право и, между прочим, опубликовать книги Крижанича.

Но не суждено было этому дальновидному интеллигентному человеку возглавить грядущий «прорыв». Для этого, как показал трагический опыт другого потенциального преобразователя-самозванца в Смутное время, требовалось тогда быть неоспоримо легитимным САМОДЕРЖЦЕМ. Жестокая ирония была в этом для идеологов Московии, наследников тех самых «иосифлян» (стяжателей), которые, собственно, и изобрели сакральное самодержавие в 1550-е. Этим ведь и соблазнили тогдашнего тщеславного царя, будущего Грозного. Но то были другие, ДОМОСКОВИТСКИЕ времена, когда возможна еще была в России война идей. Самодержавие казалось им тогда убийственным аргументом в их, стяжателей, пользу. И вот теперь это дитя их мысли их и убивало!

Слишком что-то надолго затянулась в Московии оттепель, скажут оппоненты? Да, надолго. Благодаря запутанным семейным обстоятельствам царя Алексея. У него было 13 детей от первой жены, из них лишь два сына, и оба слабоумные. Здоровенький младенец родился только за четыре года до смерти царя от второй жены. Назвали Петром. Вот и пришлось грядущему «прорыву» дожидаться пока вырастет младенец – и похоронит Московию.