Все записи
МОЙ ВЫБОР 05:57  /  23.06.20

264просмотра

«Где место России в истории?»: загадка Дональда Треголда. Глава 4

+T -
Поделиться:

                                        "ДЕСПОТИСТЫ" (часть 1)

                                                                                   Невозможно представить себе ничего

                                                                                   настолько абсурдного, чтобы не нашлись

                                                                                   философы, готовые взяться это доказать.

                                                                                                                                    Рене Декарт

Мы уже знаем, что вопрос о месте России в истории вовсе не казался западным историкам таким уж спорным. Мало кто из них сомневался, что «русский абсолютизм», на котором, как мы только что видели, сошлись после жестокой баталии советские историки, не более чем миф. Того обстоятельства, что Россия, в отличие от европейских стран, «оказалась неспособна навязать политической власти какие бы то ни было ограничения» (1), было для них более, чем достаточно, чтоб отрицать ее принадлежность к европейской семье народов.

Спорили поэтому не столько о том, принадлежит ли Россия к Европе, сколько, к какому именно из неевропейских политических семейств ее отнести. И наметились в этом споре три главные школы. Лидером первой из них – «русско-монгольской» бесспорно был Карл Виттфогель, такой же, как А.Н. Сахаров, марксист-расстрига, прославившийся знаменитым томом, который так и назывался «0riental Despotism (Yale University Press,1957)

Самым знаменитым, как мы уже упоминали, из представителей «византийской» (или «тоталитарной») школы был Арнольд Тойнби. Третью, наконец, - эллинистическую (или «вотчинную») - представлял Ричард Пайпс.

Не соглашаясь ни с одной из этих школ, замечу, что спорить с ними уж наверняка интереснее, чем со жрецами священных «высказываний». Хотя бы потому, что они не били поклонов ни в чью сторону и полагались, главным образом, на собственные идеи – как, впрочем, и предрассудки. Тем не менее скажу сразу, что, сколько я могу судить, к реалиям политического процесса в России концепции их имеют ничуть не большее отношение, чем цитированные в предыдущей главе «высказывания». Выглядят, как мы увидим, одинаково предзаданными, априорными, Декарт сказал бы абсурдными.

Все эти авторы - корифеи западной историографии. О каждом из них, расскажу отдельно – и, как могу, подробно.

ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ КАРЛА ВИТТФОГЕЛЯ

Этот очень известный в своё время историк совершенно не похож на стандартного западного эксперта. Его книга – образец науки воинствующей. Она бесконечно далека от модной сейчас в нашей гума нитарной области кокетливой «объективности». Ей нет дела до «политкорректности» (чувства юмора, впрочем, Виттфогель лишен был тоже). Что-то смертельно-серьезное, ригористическое пронизывает его стиль, что-то среднее между пуританской суровостью и пафосом крестоносца. Текст его дышит полемикой и кипит страстью.

Как в свое время его отечество, Германия, воюет Виттфогель на два фронта и движется в нескольких направлениях сразу. Тут вам и методология, и теория, и самый приземленный эмпирический рассказ о фактах «как они были», и откровенная политика. Работу его поэтому очень сложно анализировать: до такой степени все в ней связано в один тугой узел, что невозможно ни принять, ни отвергнуть её целиком. Вот это смешение жанров и есть вторая фундаментальная черта его концепции. И потому прежде, чем спорить с ним, есть смысл разбить гипотезу Виттфогеля на составные части и оценивать каждую по отдельности.

Нет ничего легче, чем унизить его, сказав, что его представление о восточном деспотизме есть лишь историческое измерение современной теории тоталитаризма. Или, перефразируя М.Н. Покровского, тоталитаризм опрокинутый в прошлое. Легко и посмеяться над ним, как сделал известный израильский социолог С.Н. Эйзенштадт, заметив язвительно, что «если кто-нибудь желает писать о коммунизме и о Сталине, совсем не обязательно это делать, описывая восточный деспотизм». (2)

Такие аргументы хороши, чтоб отвергнуть Виттфогеля. Чтоб понять его, они бесполезны. А понять его, как мы еще увидим, очень важно. Хотя бы потому, что его влияние очень заметно среди постсоветских историков, сошлюсь на уже знакомого нам Н.Н.Борисова или А.И. Фурсова, автора (совместно с Ю,С.Пивоваровым) знаменитой в 1990-е концепции «Русской системы». А также потому, что к чести западных историков обсуждению книги Виттфогеля посвящен был в 1963 году целый сборник статей.

Тут важно помнить две вещи. Во-первых, история и политика откровенно слиты у Виттфогеля, в отличие от коллег, в единое целое, как корни и ветви дерева: одно не может быть понято без другого. А во-вторых, междисциплинарный подход работает для него лишь в контексте мировой истории, взятой опять-таки как целое. Таковы его постулаты. Можно с ними не соглашаться. Можно сожалеть, что он сам, как правило, им не следует. Но нельзя спорить с ним, не поняв их.

В методологическом плане концепция его сводится к яростному отрицанию марксистского постулата об однолинейности исторического процесса. Как для всякого бывшего марксиста, это больная для него тема, и он много раз к ней возвращается. Универсальность марксизма, его высокомерная уверенность, что провозглашенные им «формации» одинаково подходят для всех стран и народов, бесила Виттфогеля. Он противопоставил ей методологию «многоколейности» исторического развития.

К удивлению критиков, однако, Виттфогель оказался решительно не в состоянии своей методологии следовать. Во всяком случае, центральный тезис его теории состоит как раз в ЕДИНСТВЕННОСТИ исходного исторического пункта деспотизма. Расположен этот пункт, полагал он, в засушливых районах Азии и Ближнего Востока, где люди не могли прокормить себя без искусственного орошения. Именно жизненная необходимость в строительстве гигантских ирригационных сооружений и привела, по Виттфогелю, к формированию менеджериально-бюрократических элит, поработивших общество. Потому и предпочитает он называть деспотизм «гидравлической» или «агроменеджериальной» цивилизацией.

Но тут вдруг и наталкивается эта элегантная концепция на непреодолимое препятствие. Оказывается, что многие страны, вполне отвечающие его собственному описанию деспотизма, расположены были очень далеко от засушливой сферы. Для историка непредубежденного и тем более проповедующего, как Виттфогель, «многоколейность» исторического развития, никаким бы препятствием это, конечно, не стало. Он просто предположил бы, что возникает деспотизм и по каким-то другим, «негидравлическим" причинам. Но вместо этого элементарного предположения автор делает нечто прямо противоположное. Он начинает вдруг выстраивать сложнейшую иерархию деспотизмов, берущую начало в той же гидравлике.

В дополнение к «плотному» или «ядерному» деспотизму включает эта иерархическая семья множество разных «типов» и «подтипов», в частности, деспотизмы "маргинальные" и даже «полумаргинальные», не имеющие уже не малейшего отношения к искусственной ирригации. Мало помалу весь мир за пределами Западной Европы и Японии - совершенно независимо от количества выпадающих в нем осадков - втягивается таким странным образом в воронку «гидравлической цивилизации».

В этом пункте методология Виттфогеля с пугающей ясностью обретает черты той самой универсальности, которую он так ненавидел в марксизме. Разве что вместо «однолинейного» евангелия от Карла Маркса возникает перед нами «двухколейное» (или, если хотите, биполярное) евангелие от Карла Виттфогеля. А это уже прямо связано с проблемой «русского деспотизма».

ПЕРВАЯ ПОПРАВКА

Первоначально (в ранних статьях 1950-х и, конечно, в главной своей книге) Виттфогель утверждал категорически, что с младых, так сказать, ногтей Россия принадлежала к деспотическому семейству. Выстраивалось это у него таким замысловатым образом. «Ядерный» деспотизм был в Китае. Когда в первой половине XIII века Китай оказался жемчужиной монгольской короны, он «заразил» своим примером культурно отсталых завоевателей. И двинувшись на Запад, монголы понесли с собою эту китайскую «заразу».

Поскольку, однако, «ядерным» деспотизмом стать монгольская империя не могла по причине полного равнодушия к земледелию, тем более ирригационному, пришлось ей удовольствоваться статусом «маргинального». А завоевав Киевско-Новгородскую Русь, превратила она свою новую западную колонию соответственно в «подтип полумаргинального деспотизма».

Схема, как видите, и впрямь сложноватая. И уязвимая. Во всяком случае когда бросили ему вызов в Slavic Review другие историки Виттфогель попытался ее поправить. Вот его новая формулировка: «Византия и монголы Золотой Орды были теми двумя восточными государствами, которые больше всего влияли на Россию. Все согласны, что в Киевский период, когда византийское влияние было особенно велико, русское общество оставалось плюралистическим (многоцентровым)... тогда как в конце монгольского периода возникло в Москве одноцентровое общество, доминируемое самодержавным государством» (3). Иначе говоря, образовался гигантский лаг величиной в шесть столетий (!), когда Россия была европейским («многоцентровым» на языке Виттфогеля или «несамодержавным», в моих терминах, обществом).

ПОВТОРЕНИЕ ПРОЙДЕННОГО

Пусть извинит меня читатель, но тут я не могу устоять против соблазна уличить Виттфогея в элементарном невежестве. Он понятия не имел, что лишь повторял на своем «гидравлическом» языке идеи русских евразийцев, пришедших к тому же выводу без всякой гидравлики, по крайней мере, за четыре десятилетия до него. Вот что писал, например, еще в начале 1920-х Николай Трубецкой: «Господствоваший прежде в исторических учебниках взгляд, по которому основа русского государства была заложена в так называемой Киевской Руси, вряд ли может быть признан правильным. То государство или та группа мелких, более или менее самостоятельных княжеств, которых объединяют под именем Киевской Руси, совершенно не совпадает с тем русским государством, которое мы в настоящее время считаем своим отечеством... В исторической перспективе современное государство, которое можно называть и Россией и СССР (дело не в названии) есть часть великой монгольской монархии, основанной Чингизханом». (4). Совпадение, как видим, практически буквальное.

Тем более не знал Виттфогель, что аналогичное «совпадение» произошло еще очень давно, в самом начале российской государственности, в XV веке, когда в развернувшейся тогда идейной войне предшественники русских националистов иосифляне (стяжатели), опираясь на опыт своих заклятых врагов, европейских контрреформаторов «латинов», сорвали в России православную Реформацию. И тем самым практически обусловили всю ее дальнейшую эволюцию в истории.

Правде, те, старые иосифляне не объявляли себя, в отличие от евразийцев, прямыми наследниками только что изгнанных тогда с русской земли бусурманских завоевателей. Но странным образом нисколько не беспокоило бусурманское родство евразийцев ХХ века. Напротив, они им гордились.

«Без татарщины не было бы России», провозглашал главный идеолог евразийства Петр Савицкий. (5) «Московское государство возникло благодаря татарскому игу», вторил ему Николай Трубецкой. (6) А Михаил Шахматов пошел дальше всех: он приписывал монгольским завоевателям «облагороживающее влияние на построение русских понятий о государственной власти». (7) В чем конкретно заключалось благородство этого влияния, разъясняет нам евразийский историк Сергей Пушкарев: «Ханы татарские не имеют надобности входить в соглашение с народом. Они достаточно сильны, чтобы приказывать ему». (8) Ну и русские князья, естественно, хотя и «перестали быть суверенными государями, ибо должны были признать себя подданными татарского царя», но зато «могли, в случае столкновения с подвластным русским населением, опираться на татарскую силу». (9)

Само собою разумеется, что «в татарскую эпоху слово вече получило значение мятежного сборища». (10) Ни на минуту не сомневаюсь я, что наблюдения эти верны. Так оно, вероятно, и было. Но гордиться этим?..

Читатель ведь тоже вправе спросить: если подавление собственного народа с помощью свирепых степных завоевателей называть «облагороживающим», то что же тогда назвать предательством? Право, очень уж извращенным надо обладать умом, чтоб полагать благородством «закрепощение народа на службе государству», которое тоже, как сообщает нам другой евразийский историк Георгий Вернадский, унаследовано было от завоевателей. (11) В конце концов, разве не именно это закрепощение народа государством и имел в виду, говоря о «русском деспотизме» Виттфогель? Даже советская историография была, как мы помним, куда в этом смысле щепетильнее.

Простите, я увлекся, очень уж больная для меня тема – русский национализм, парадоксальным образом коллаборирующий с ненавистными ему западныи ястребами. Только, чтобы завершить это отступление от темы (семь бед один ответ), не могу не сказать и о решающем их различии: в арсенале националистов отсутствует главная для Виттфогеля КАТЕГОРИЯ СВОБОДЫ. Та самая, что отличает современные представления об истории от средневековых. Без этой фундаментальной категории не существует ни различия между абсолютизмом и деспотией, ни понятия политической модернизации, ни вообще какого бы то ни было смысла в истории. Георг Вильгельм Фридрих Гегель сформулировал эту категорию еще полтора столетия назад, положив начало современному представлению об истории. «ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ ЕСТЬ ПРОГРЕСС В ОСОЗНАНИИ СВОБОДЫ (12).

Отказавшись от категории свободы, национализм обрек себя на средневековое представление об истории. Но вернемся к Виттфогелю.

ОСОБЕННОСТИ «РУССКОГО ДЕСПОТИЗМА»

В отичие от евразийцев, он, по крайней мере, заметил в 1963 году трудности, связанные с экстравагантной задачей объяснить чингисханство постмонгольской России. Перечислим их в порядке, предложенном им самим.

Прежде всего, монголы, которым положено было «заразить Россию китайским опытом», никогда ее, в отличие от Китая, не оккупировали, ею непосредственно не управляли, не жили на ее территории и не смешивались с местным населением. Это, естественно, делало сомнительной тотальность деспотического «заражения», которой требовала его гипотеза. Скажем заранее, что Виттфогель попытался обойти эту трудность при помощи странной метафоры «дистанционного контроля» (remote control).

Во-вторых, когда юное московское государство сбросило монгольское иго, начало оно строиться почему-то по образцу европейскому, а вовсе не по китайскому. Почти целое столетие понадобилось прежде, чем стало оно приобретать черты, давшие Виттфогелю повод рассматривать его как деспотическое. Эта прореха во времени (которую Георгий Вернадский, как мы уже упоминали, обозначил тоже метафорой «эффект отложенного действия») тоже ведь требует объяснения. Если в первом случае имели мы дело с «дистанционным управлением» в пространственном измерении, то здесь сталкиваемся мы с ним уже в измерении временном.

Третья особенность «русского деспотизма» заключалась в том, что «испытав влияние европейской коммерческой и индустриальной революции», повел он себя просто скандально. То есть совсем не так, как надлежало вести себя любому уважающему себя деспотизму, пусть даже в полумаргинальном статусе. А именно вступил он на стезю не только промышленной и коммерческой, но и институциональной трансформации. Более того, радикально сменил с Петром самую свою цивилизационную идентичность.

Ни с каким другим деспотическим государством, будь оно «маргинальным», как Монгольская империя, или «полумаргинальным», как Оттоманская, ничего подобного по какой-то причине не произошло. И это еще мягко говоря. Ибо, как увидим мы во втором томе трилогии, многократно пыталась Оттоманская империя, начиная с XVIII века, повторить европейский военно-индустриальный «прорыв» Петра, но так и не удалось ей это на протяжении двух столетий. Почему?

Четвертая, наконец, особенность состояла в том, что, в отличие от деспотизма, русское государство не обладало абсолютным контролем над собственностью своей элиты до самого ХХ века. Попытавшись обрести такой контроль во второй половине XVI века, оно практически немедленно, как мы скоро увидим, его утратило – на столетия.

Я говорил лишь о тех трудностях в классификации России как деспотического государства, на которые обратил внимание сам Виттфогель. Перед ним была очень странная, поражавшая своей загадочностью политическая система, которая определенно, по его собственным словам, вела себя не так, как другие деспотии. Историк, столь истово ратующий за «многоколейность» исторического развития, должен был, казалось, обрадоваться еще одной «колее» как интригующему вызову..Но не Карл Виттфогель. Он опять пренебрег логикой собственной концепции. Опять попытался насильственно втиснуть неподдающуюся «колею» в свою излюбленную нишу. Посмотрим теперь удастся ли ему это обреченное предприятие.

ФЕЙЕРВЕРК МЕТАФОР

По поводу первой трудности сказать ему, как легко было предвидеть, нечего. Кроме того, что «дистанционный контроль монголов над Россией представляет серьезную проблему и требует дальнейших исследований». (13) Что, впрочем, не помешало автору тут же и использовать этот проблематичный контроль как объяснение второй трудности, т.е. необычайной «медленности трансформации России в деспотическое государство». Вот как он это делает.

«Мы не знаем, ускорили или замедлили этот процесс центробежные политические порядки Киевской Руси... Нет сомннения, однако, что монгольские завоеватели России ослабили те силы, которые до 1237 г. ограничивали власть князей, что они использовали восточные методы управления, чтобы держать эксплуатируемую ими Россию в прострации и что они не хотели создавать в ней сильное - и способное бросить им политический вызов агродеспотическое государство. Поэтому семена системы тотальной власти, которые они посеяли, прорастали так медленно ... Можно лишь сказать, что институциональная бомба замедленного действия взорвалась не сразу». (14)

Что, собственно, должна означать эта новая метафора (ничуть не менее экстравагантная, чем аналогичная метафора Вернадского «эффект отложенного действия» ), читателю остается только гадать. Рецензенты спрашивали, но Виттфогель, сколько я знаю, никогда не объяснил. Еще непонятнее, почему растянулся «взрыв» этой бомбы на много десятилетий. Ясно одно: весь этот фейерверк метафор, вполне, может быть, уместных в поэме, выглядел бы подозрительно даже в научно-фантастическом романе. Как описание реального исторического процесса он звучит фантастически. Тем более, что никаких подтверждающих его фактов не существует.

Не пытались, например, монголы ослабить «те силы, которые до 1237 года ограничивали власть князей». Если главной из этих «сил» была наследственная собственность, вотчины тогдашней светской и церковной аристократии, то завоеватели не только их не ослабили, но, по крайней мере в случае с церковью, в огромной степени усилили. Действительно серьезный вопрос, однако, в другом. Почему, вырвавшись из-под монгольского ига с нетронутой аристократической традицией (и частной собственностью на землю), обратилась вдруг Москва к тому, что Виттфогель называет «методами тотальной власти», а проще говоря, к беспощадной расправе со своей аристократией лишь три поколения спустя после свержения ига?

Даже верный оруженосец Виттфогеля Тибор Самуэли говорит, что «его объяснение только создает проблему». Создает потому, что «совершенно недостаточно одной силы примера, одной доступности средств, чтоб правительственная система, столь чуждая всей прежней политической традиции России, пустила вдруг в ней корни и расцвела. В конце концов, балканские страны оставались под турецким владычеством дольше, чем Россия под монгольским игом, и ни одна из них не стала после освобождения восточным деспотизмом. Так дело не пойдет». (15)