Все записи
МОЙ ВЫБОР 08:03  /  30.06.20

235просмотров

«Где место России в истории?»: загадка Дональда Тредголда

+T -
Поделиться:

Глава 4

"ДЕСПОТИСТЫ" (окончание)   

ПОВОРОТ?

И тем не менее до сравнительно недавнего времени эта теоретическя дуэль в западной историографии по поводу России исчерпывалась конкуренцией между монгольским деспотизмом и византийским тоталитаризмом. С появлением в 1974 году «России при старом режиме» Ричарда Пайпса получила эта дискуссия, однако, совсем новое направление.

Не удивительно, что книга его оказалась необычайно популярной в 1970-е. Когда я рекомендовал ее своим студентам в Калифорнийском университете Беркли в качестве обязательного чтения, оказалось, что все 12 (!) ее экземпляров в университетской библиотеке были на руках. Никогда ничего подобно  не происходило ни с одной другой из рекомендованных мною книг.

Подход Пайпса к русской истории казался на первый взгляд фундаментально новым. Хотя бы уже тем, что автор с порога отвергал саму идею о русской государственности как о деспотизме -- как в монгольском, так и в византийском её варианте. Вот что писал он по этому поводу: «Можно было ожидать, что еще на заре своей истории Россия усвоит нечто вроде... режима «деспотического» или «азиатского» типа... По многим причинам, однако, развитие ее пошло по несколько другому пути... В ней не было ничего подобного центральному экономическому управлению вплоть до введения в 1918 г. военного коммунизма. Но даже если б такое управление требовалось, естественные условия страны предотвратили бы его введение. Достаточно обратить внимание на трудности, связанные с транспортом и коммуникациями в эпоху до железных дорог и телеграфа, чтобы понять, что о масштабах контроля и надзора, без которых немыслим восточный деспотизм, здесь не могло быть и речи». (29)

Согласитесь, что после «гидравлических» и «тоталитарных» тирад Виттфогеля и Тойнби, подход Пайпса действительно выглядел свежим и серьезным. Во всяком случае впервые за осмысление теоретических аспектов российской государственности взялся авторитетный эксперт по национальной истории, а не историк-глобалист, для которого Россия была лишь одним из многих объектов исследования. Вместо надоевших «монгольско-византийских» параллелей предложена была концепция «патримониальной [по-русски вотчинной] монархии». То есть общество, где «суверенитет и собственность сливаются до пункта, в котором становятся неразличимы» (30), где «конфликты между суверенностью и собственностью не возникают и возникнуть не могут, поскольку, как в случае примитивной семьи, возглавляемой paterfamilias, они одно и то же». (3)

Человека, хоть сколько-нибудь знакомого с марксистской литературой или хотя бы читавшего Виттфогеля, настораживало здесь лишь то, что формулировка Пайпса неожиданно звучала, как цитата из Маркса (помните, «в Азии суверенитет и есть собственность на землю в национальном масштабе»?). Тем более странным казалось это совпадение, что формулировка Маркса относилась как раз к тому самому восточному деспотизму, который Пайпс только что так решительно отверг в качестве теоретической модели русской государственности. Что бы это означало?

К сожалению, путаница эта оказалась лишь началом того, что приготовил для нас автор дальше.

ЕГИПЕТ КАК МОДЕЛЬ РОССИИ?

Совершенно даже независимо от того, заимствовал Пайпс свою формулу у Маркса (или у Виттфогеля), или пришел к ней самостоятельно, всё его теоретическое построение оказалось, как мы сейчас увидим, одной сплошной непроходимой путаницей, по сравнению с которой даже метафоры Виттфогеля и дефиниции Валлерстайна выглядят образцом ясности. Вот пример. Нам говорят: «Деспот нарушает права собственности подданных; патримониальный правитель не признает их существования. Отсюда следует, что в патримониальной системе не может быть четкого различения между государством и обществом, поскольку такое различение постулирует право человека на контроль над вещами и (там, где есть рабство) над другими людьми». (32)

Но мало того, что в России государство и общество друг от друга не отличались, сама «идея государства отсутствовала в России до середины XVII века». (33) А поскольку, как мы уже знаем,  собственность как главный источник социальных конфликтов отсутствовала тоже (поглощена суверенитетом), читателю невольно придется заключить, что царили в этой удивительной «примитивной семье» мир, благодать и полная бесконфликтность. Да такие, что для paterfamilias править ею было одно удовольствие. Не удивительно поэтому, что даже самодержавная революция Ивана Грозного уместилась у Пайпса в двух абзацах. И те напоминают скорее эпическую семейную хронику, нежели революцию. Более того, автор замечает, что «метод, использованный [Грозным] по сути не отличался от того, который был использован Иваном III на территории завоеванного Новгорода». (33)

Но все хорошее на свете, как известно, кончается. И вот в середине XVII века «идея государства» в России вдруг, наконец, каким-то образом возникает. Почему? Появилась к этому времени частная собственность? Рухнула «примитивная семья» вместе с «патримониальной ментальностью» (34), и царь перестал быть paterfamilias? Так должен был бы заключить читатель на странице 70. Тот, однако, кто дочитал до страницы 85, узнает вдруг нечто прямо противоположное. А именно, что «трансформация России в вотчину правителя... 3АВЕРШИЛАСЬ в XVII веке». (35) То есть как раз тогда, когда «идея государства» возникла. Как объяснить эту головоломку?

Очень просто. На странице 70 Пайпс все еще витал в эмпиреях «патримониальной» теории, а на странице 85 он уже спустился на грешную землю - и к собственному изумлению обнаружил, что перед ним совершенно не та страна, которую описывала его теория. Виттфогелю и Тойнби, скажем прямо, было легче. Они провозглашали свои глобальные теории, а потом пытались втиснуть конкретную страну, в нашем случае Россию, в предусмотренную для неё нишу. Своей специальностью полагали они, так сказать, алгебру мировой истории. Для Пайпса как историка России это невозможно. Ему пришлось заниматься арифметикой, если можно так выразиться, т.е. скрупулезно сверять теорию с фактами. Именно это как раз и обещало стать его главным преимуществом перед предшественниками. На самом деле оказалось это его главной слабостью. Ибо история России отчаянно бунтовала против его теории.

Но прежде, чем мы приглядимся к этому бунту, еще два слова о теории. Монголы и византийцы в качестве прародителей российской государственности выпали в ней, как мы видели, из тележки. Кто вместо них? «Классические примеры таких режимов можно найти среди эллинистических государств, возникших после распада империи Александра Великого, например, в Птолемеевском Египте (305-30 до н.э.) или в государстве Атталидов в Пергаме (283 -133 до н.э.)». (36)

Почему, собственно, предпочел Пайпс птолемеевский Египет империи Чингизхана в качестве модели для России, остается только гадать. Может быть, потому, что Птолемеи были, в отличие от ханов, обожествлены. Или потому, что монголы не могли при всем своем могуществе похвастать таким патриархальным миром и согласием, какой предписывала России патримониальная теория. Но в принципе не так уж это и важно, поскольку 74 страницы спустя Птолемеи тоже вылетели из тележки вслед за монголами и византийцами. И мы вдруг узнаем, что "московская служилая элита, от которой по прямой линии происходят и дворянство императорской России и коммунистический аппарат России советской, представляет УНИКАЛЬНЫЙфеномен в истории социальных институтов». (37)

ВРЕМЯ «ГРАЖДАНСКИХ БУРЬ»

В амплуа теоретика Пайпс объяснил нам, что -- в связи с хроническим отсутствием в России конфликтов, связанных с частной собственностью -- царили в ней под эгидой ее paterfamilias беспримерные мир и согласие. А что говорит история? До середины XVII века, рассказывает нам тот же Пайпс, но уже в амплуа историка, страна была ареной «гражданских бурь, БЕСПРЕЦЕДЕНЫХ ДАЖЕ ДЛЯ РОССИИ, когда государство и общество были вовлечены в непрерывный конфликт, в котором первое пыталось навязать обществу свою волю, а последнее предпринимало отчаянные попытки этого избежать». (38). (Это при том, заметим в скобках, что ни государства, ни собственности еще, как мы слышали от Пайпса-теоретика, тогда  не существовало).

Вы еще не запутались, читатель, во всех этих противоречиях? Напоминаю, что все это в пределах одной книги одного автора. Но то ли еще будет!

Смысл «непрерывного конфликта» заключался в том, что «стараясь построить свою империю по образцу княжеского домена -- сделать Россию своей вотчиной -- царям пришлось положить конец традиционному праву передвижения свободного населения: все землевладельцы должны были служить московскому правителю, что означало превращение их вотчин в поместья». Иначе говоря, «земельная собственность должна была превратиться в служебное владение, зависящее от благоволения царя». (39)

Короче, в отличие от Тойнби, история не позволяет Пайпсу объявить Россию изначально тоталитарной . А в отличие от Виттфогеля, убежден он, что загадочная «институциональная бомба» взорвалась в России, по крайней мере, на столетие позже. Более того, до середины XVI века, до того, как государство «экспроприировало общество» (40), «собственность в России была традиционно отделена от службы» и существовала в ней сильная аристократия, не только «гордившаяся своим происхождением», но и «сознательно отделявшая себя от парвеню из служилого дворянства» (41). И цари «вынуждены были уважать эту систему, если не хотели рисковать восстанием против них объединенной оппозиции ведущих семей страны» (42). Откуда в стране, где «не могло быть четкого различения между государством и обществом», взялась «сильная аристократия», конфликтовать с которой «не рисковали цари», остается только гадать.

Это, впрочем, не мешало коварному «патримониальному» государству интриговать против могучей аристократии еще с середины XV века. Нет, оно «не вырастало из общества и не было навязано ему сверху. Скорее оно росло с ним бок о бок и кусок за куском его проглатывало» (43), покуда, наконец, не довело «процесс экспроприации до конца». (44).

Так или иначе, государство преуспело. Время «гражданских бурь» закончилось - вся собственность в стране принадлежала теперь paterfamilias и их безмятежная семейная жизнь в России, наконец, началась: «система, которую мы описали, стала настолько иммунна к давлению снизу, что, по крайней мере в теории, она должна была себя увековечить». (45). Запомните, читатель, случилось это поворотное событие русской истории, по Пайпсу, в середине XVII века: государство отняло у общества собственность!

РАСПАД ТЕОРИИ

И все было бы с тех пор у paterfamilias в порядке, когда б не одно странное обстоятельство. Я имею в виду, что это самое «патримониальное» государство, столетиями, как мы слышали, интриговавшее против собственности подданных, неожиданно начинает вести себя совершенно нелогично, чтоб не сказать нелепо. Ни с того ни с сего оно вдруг ВОЗВРАЩАЕТ подданным собсственность, такой ценой, с таким трудом у них вырванную. Пайпс и сам не может не заметить абсурдность ситуации. «В 1785 г., - озадаченно сообщает он читателю, - при Екатерине II... частная собственность опять появляется в России». (46) Видите теперь, откуда взялся 1785 год на Стокгольмской конференции Совета Взаимодействия в мае 2000?

Пайпса начитались в студенческие годы бывшие главы правительств.

Обратимся, однако, к элементарной арифметике. Если «патримониальное» государство восторжествовало в России в середине XVII века, а во второй половине XVIII оно уже было отменено, то сколько десятилетий - даже полностью соглашаясь с теорией Пайпса - оно в ней существовало? Выходит, что речь-то у нас вовсе не о «России при старом режиме», как обещает заголовок книги, но лишь об одном столетии.

Когда б хоть так! К сожалению, время, зарезервированное Пайпсом для «старого режима», будет неумолимо, как мы сейчас увидим, сжиматься, подобно шагреневой коже. И нет никакой нужды загонять автора в эту ловушку, он целеустремленно шагает в нее сам. Вот смотрите. «Во второй половине XVII века из 888 тысяч тягловых (т.е. облагаемых налогом. А.Я.) хозяйств России, 67% сидело на земле, принадлежавшей боярам и дворянству... и 13,3% держала церковь. Другими словами, 80,3% тягловых хозяйств были под частным контролем. Государству принадлежало лишь 9,3%». (47)

Продолжим наши вычисления. Если уже к концу XVII века собственность четверых из каждых пяти детей российского paterfamilias была под частным контролем, сколько оставалось ему лет для патримониального управления своей «примитивной семьей»? Пятьдесят? Увы, ситуация еще хуже. Ибо вопреки утверждению Пайпса, московское государство НИКОГДА не смогло ликвидировать в стране частную собственность. Это правда, что старинная клановая собственность отчасти сгорела в огне самодержавной революции Грозного и была во многих случапях заменена поместьями. Но одновременно с уменьшением числа традиционных вотчин, сами поместья стали практически немедленно превращаться в... ВОТЧИНЫ. Вот что рассказал нам об этом в своей последней работе один из лучших знатоков феодальной собственности в России покойный Анатолий Михайлович Сахаров: «Поместья всё больше и больше адаптируются к интересам своих владельцев и обнаруживают всё больше вотчинных элементов. Со временем они преобразовывались в так называемые ‘выслуженные вотчины’. Эта концепция, кажется, была впервые употреблена в указе 1572 г., где клановым вотчинам противопоставлены ‘вотчины, дарованные государем. Продажа запустелых поместий как вотчин - с единственным условием, что покупатель не имеет права передавать их монастырю, - берет начало в тот же период. Практика продажи поместий как вотчин была широко распространена в первой половине XVII века вместе с дарованием поместий как вотчин как вознаграждения за службу. Больше того, после Смутного времени (т.е. вначапеXVII века, как раз в момент, когда, согласно теории Пайпса, «завершалась» экспроприация собственности государством) установилась точная норма: одна пятая поместья была ‘выслуженной вотчиной’. Нужда казны в деньгах и попытка добиться твердой поддержки дворянства были причинами этой трансформации поместий в вотчины, которая постоянно возрастала в XVI и в начале XVII века». (48)

Итак, на наших глазах осталась русская история БЕЗ ЕДИНОГО ДЕСЯТИЛЕТИЯ, пригодного для «старого режима». Просто некуда его больше приткнуть. И с ним распадается, уходит в небытие теория «патримониальной России», претендовавшая на то, чтобы заменить своих некогда грозных соперниц – монгольскую и византийскую -- теории «русского деспотизма». Но дело было сделано. Студенты учили русскую историю «по Пайпсу».

СОПОСТАВИМ СТРАНИЦЫ

Из фундаментальных «ножниц» между теорией и историей вытекает у Пайпса такая массированная серия фактических противоречий, что бедные мои студенты стонали, спрашивая в отчаянии: да перечитывал ли свой текст автор прежде, чем отдать его в печать? (И тем более, добавлю от себя, в перевод на русский?) Вот лишь несколько примеров. (Я, впрочем, цитирую оригинал – первое американское издание 1974 года).

На странице 86 читаем: «Распространение царского домена на всю страну вполне сопоставимо с революцией сверху. И сопротивлениебылоСООТВЕТСТВУЮЩИМ». Мы уже знаем, кто сопротивлялся: «ведущие семьи страны», гордая аристократия. «сознательно отделявшая себя от парвеню из служилого класса». Как было сломать это сопротивление без кровавой революции? А на странице 172: «Русское государство формировалось, НЕ ВСТРЕЧАЯ СОПРОТИВЛЕНИЯ со стороны укорененных земельных интересов -- абсолютно фундаментальный факт его исторической эволюции».

На странице 85 узнаем, что «государство и общество были вовлечены в непрерывный конфликт», связанный с ликвидацией частной собственности на землю, а еще через 87 страниц, что «на протяжении трех столетий, отделяющих царствование Ивана III от царствования Екатерины II, русский эквивалент аристократической элиты владел землей лишь по милости государства».

Но как же, помилуйте, примирить отсутствие «укорененных земельных интересов» с «непрерывной борьбой» за их искоренение? Как согласовать сильное вотчинное боярство, о котором сам автор говорит, что  Дума «в XIV, XV и в первой половине XVI века была... отчетливо аристократической» (49), с «землевладением по милости государства»? Как в стране, где даже идеи государства не существовало, могло оно быть вовлечено в то же самое время в многовековую смертельную борьбу с элитой страны?  Почему «патримониальное» государство, столько лет конспирировавшее против частной собственности, принялось вдруг разрушать результаты своей многовековой конспирации? Вполне законные, согласитесь, вопросы. Ни на один из них не смог я своим студентам ответить.

Как, вероятно, заметил читатель, моя роль в критике «России при старом режиме» минимальна. Автор сам без посторонней помощи разрушил свою «патримониальную» теорию, проглатывая ее, - пользуясь его собственным выражением, -- кусок за куском.

ЛОГИКА ПАЙПСА

Спора нет, не было ему нужды следовать логике Тойнби или Виттфогеля, или А.Н. Сахарова. Но собственной-то логике следовать был он обязан. И, как это ни странно - после стольких несообразностей и противоречий самому себе -- некая логика в его работе и впрямь присутствует. К сожалению, однако, это логика все той же биполярной модели, которую Пайпс столь решительно отмел в своем теоретическом введении.

Одобрительно цитируя знаменитого французского мыслителя XVI века Жана Бодена, о котором речь у нас еще впереди, Пайпс по сути признал, что заимствовал свою модель России как «патримониальной монархии» у него. Боден, правда, называл ее иначе. Вот что писал он за четыре столетия до Пайпса: отличительная характеристика СЕНЬОРИАЛЬНОЙ монархии в том, что «принц становится господином над вещами и личностью своих подданных, управляя ими как глава семьи своими рабами... В Европе есть лишь два таких режима, один в Турции, другой в Московии, хотя они очень распространены в Азии и в Африке. В Западной Европе народы не потерпели бы такого правительства». (50)

Так вот же она перед нами, та самая черно-белая версия политической вселенной, которую мы уже слышали от А.Л.Шапиро в советской дискуссии.. Логика ее элементарна: если русская государственность отличалась от европейского абсолютизма, то была она... чем? Конечно, восточным деспотизмом. Виттфогель сказал бы «гидравлического полумаргинального подтипа». Пайпс говорит «патримониального типа». Названия разнятся, но суть остается. Список деспотических черт тот же. Суверенная власть государства над всем национальным богатством страны. Отсутствие реальных политических альтернатив  («не видно путей, какими население Московии могло бы изменить систему, даже если б оно этого пожелало»). Или в одной фразе: политическая система, не способная к трансформации, не говоря уже о саморазвитии.

И если, несмотря на это, российская политическая система, в отличие от своих предполагаемых эллинистических или восточно-деспотических прародителей, все-таки развивалась (не может Пайпс как профессиональный историк России отрицать очевидное), то объясняется это тем... чем бы вы думали, читатель? «Из всех режимов эллинистического и восточно-деспотического типа Россия была ближе всех к Западной Европе». (51) Нет, это уже не Виттфогель. И не Тойнби. Это Пайпс. Неприкосновенный, так сказать, запас - на случай, когда не работают теоретические аргументы - у них в загашнике один и тот же. В последнем счете теория у «дспотистов» неизменно капитулирует перед географией. Перефразируя известное выражение маркиза де Кюстина, можно сказать, что «вотчинное государство Ричарда Пайпса есть деспотизм, умеряемый географией».

Так с чем же остались мы после второй (после советских историков) попытки получить хоть какое-то непротиворечивое представление о природе и происхождении русской государственности – опираясь на этот раз на идеи корифеев западной историографии? Честно говоря, всё с тем же ощущением, с каким остались в конце предыдущей главы. С ощущением, то есть, что всё по-прежнему зыбко, неясно и неустойчиво в области философии русской истории. Вся и разница в том, что обзор советской попытки создать универсальную теорию русской государственности оставил нас с абсурдным мифом о «русском абсолютизме», а обзор западной...

Как все дороги вели когда-то в Рим, все западные теоретические интерпретации русской истории, которые мы рассмотрели, неотвратимо вели к столь же абсурдному  «азиатскому деспотизму». И стало быть, к той самой биполярной модели, которая, как мог уже, я думаю, убедиться читатель, делали объяснение русского исторического процесса невозможным.

 В итоге что ж, ни советские историки, ни корифеи западной руссистики не помогли нам ответить на загадку Тредголда. Еще хуже, что и те и другие оставили после себя эпигонов, которые окончательно запутали дело. О них и поговорим.

ЭПИГОНЫ

В том-то и дело, что бесплодность западных дискуссий очень серьезно отличалась по своим последствиям от никчемности дискуссии советской. Едва ли кого-нибудь заботит сегодня «соотношение феодального и буржуазного в политике русского абсолютизма», которое так отчаянно волновало советских историков. И «высказывания» на этот счет Ленина выглядят в наши дни скорее курьёзом – даже для авторов ТОМА VIII. А вот проблемы азиатского происхождения русской государственности, поставленные Виттфогелем и Пайпсом, по-прежнему в центре историографических дискуссий их сегодняшних эпигонов. Более того, они в значительной – я бы сказал опасной – степени влияют на взгляды политиков, пытающихся выработать стратегии Запада в отношении постсоветской России.

Тон теперешних дискуссий задал тот же Пайпс. По его мнению, «немедленная задача России состоит в строительстве нации-государства». И потому «национализм, который Запад оставил далеко позади, трактуя его как доктрину реакционную, тем не менее прогрессивен на той исторической ступени, на которой находится сегодня Россия». (52) Увы, не предвидел Пайпс сегодняшнюю националистическую реакцию в Америке и в Европе, (феномен Трампа, Орбана и Сальвини). 

Расшифровывает для нас эту странную сентенцию современный эксперт младшего поколения, известный британский историк Джеффри Хоскинг. Он замечает: «Царская Россия была по сути азиатской империей, которая управлялась космополитической аристократией, собиравшей дань с подвластных ей народов». (53)                                 

Отсюда вытекает, что «гигантские усилия, потраченные на строительство империи воспрепятствовали попытке создать русскую нацию. Для традиционных азиатских империй это было бы несущественно, проблема, однако, была в том, что (именно эта азиатская империя), Россия, пыталась стать еще и европейской державой». (54) Как видим, азиатский характер русской государственности даже не обсуждается, он попросту постулируется – как неоспоримое наследство западных дискуссий 1960-1970х.

Другое дело, что эти странные европейские претензии азиатской державы оставили, по мнению Хоскинга, после распада империи «русских сиротами». (55) Ибо сменившая империю «Российская Федерация есть не нация-государство, но лишь кровоточащий обрубок империи». (56) И, естественно, «русские – не нация». (57)

Почему? Попытке ответить на этот вопрос Хоскинг посвятил увесистый том под заглавием «Россия: народ и империя». И начинает он эту драматическую историю с Петра.  Оказывается, это он, злодей, в своём безумном «стремлении секуляризовать и европеизировать» азиатскую Русь «растоптал её национальный миф», согласно которому «русские были избранным народом, строившим единственную христианскую империю в мире». (58)

В результате вместо «смиренной, скромной, святой и решительно женственной Руси» получили мы «грандиозную, космополитическую, секулярную и, наплевать на грамматику, мужественную Российскую империю». (59) Конечно, любой, знающий свой предмет историк мог бы напомнить Хоскингу, что, начиная с середины XVI века, когда кончается повесть о России неимперской, и до конца XVII, т.е. ДО ПЕТРА эта «смиренная» и «женственная» Русь вполне мужественно присваивала (циник, пожалуй, сказал бы захватывала) ежегодно по 35 тысяч квадратных километров чужой территории – другими словами, по целой стране размером с Голландию. Но ведь и сам Хоскинг нечаянно проговаривается, что «национальный миф» Московии, именно в строительстве ИМПЕРИИ и состоял, пусть «единственной христианской империи в мире».

.Честно говоря, не возьми Хоскинг в эпиграфы к своей книге выражение ностальгирующего славянофила Георгия Гачева «Русь была жертвой России», мы бы поначалу и не поняли, по какой причине принимает он так близко к сердцу судьбу разрушенной Петром  культурно бесплодной, как мы видели, и тупиковой Московии. Только впоследствии выясняется, что именно из элегических изысканий Гачева и сделал Хоскинг свой первый абсурдный вывод, что зпитет «российский» обозначает сегодня в России империю, тогда как эпитет  «русский» – нацию. А второй какой же? Нечего было лезть в Европу, коли рожа азиатская?

Короче говоря, противостояние между петровской Россией и допетровской Русью равносильно для Хоскинга конфронтации между имперством и национализмом. Потому-то и полагает он, что, покуда Российская Федерация не станет РУССКИМ государством (иначе говоря, «Россией для русских»), так и будет она оставаться «обрубком империи». Короче, доверившись славянофильской тоске Гачева, написал Хоскинг, по сути, теоретическое пособие для русских этнонацоналистов с их «русским миром».Тех самых, кого, было время, сам даже Путин назвал однажды «придурками».

Увы, ничего этого не заметили рецензенты на Западе, осыпввшие комплиментами эпигонскую работу Хоскинга. Не заметили даже такого очевидного ляпа, как дифирамб, кому бы вы думали, всероссийскому клоуну и демагогу с русской матерью и отцом... юристом: «Как в своих лозунгах, так и в своей фразеологии Либерально-Демократическая партия под руководством Владимира Жириновского отвечает духовным нуждам израненного русского самосознания и гордости» (60). Разве это не дисквалифиция для серьезного исследователя?

ЕЩЕ РАЗ О КОНСЕНСУСЕ

Напомню, что не в первый раз, как мы уже заметили, наблюдаем мы это противоестественное взаимодействие между самыми темными силами традиционалистской реакции в России и западными  ее «попутчиками». Впервые наблюдали мы его еще в XV веке, когда, как мы еще увидим, неистовый иосифлянин Геннадий, архиепископ Новгородский, взял себе в наставники в деле истребления инаковерующих «шпанского» короля Фердинанда Католика. Потом снова встретились мы с этим взаимодействием в 1920-е, когда в ответ на провозглашение России в Рейхстаге «монгольской ордой» гордо объявили евразийцы: да, мы наследники Чингизхана! И вот сейчас прославление русского национализма как единственно возможного спасителя бывшей «азиатской империи», вплоть до дифирамба Жириновскому, услышали мы от британского либерального историка.

И Ричард Пайпс со своим «вотчинным государством» выглядит в этом контексте не более. чем соединительным звеном между  «восточным деспотизмом» Карла Виттфогеля и сегодняшней апологией русского национализма, ставшей основой для эпигогонов консенсуса западной историографии. Ибо безоговорочно, сколько я знаю, согласно с Пайпсом и Хоскингом большинство современных западных руссистов. И Астрид Туминез в книге «Русский национализм с 1856 года» спрашивает: «Было ли когда-нибудь в России создано национальное государство?» И сама себе отвечает: «Научный консенсус утверждает, что нет». (61).

А поскольку, по её мнению, именно «национализм есть клей, скрепляющий современные государства», то его Западу и следует в России поддерживать. (62) Той же точки зрения придерживаются и Джон Дэнлоп в книге «Новые русские националисты», и Саймон Диксон в работе «Русский национализм: прошлое и настоящее» и практически все, пишущие об этом предмете эксперты, которых мне приходилось читать. Консенсус он консенсус и есть.

Невозможно отделаться от ощущения, что для всех этих авторов в постсоветской политической драме есть лишь два действующих лица: национализм и имперство. Ясно, что для них империя хуже национализма. И потому приходится выбирать наименьшее зло. Куда денешься, пришлось напомнить коллегам (в статье, опубликованной в вашингтонском журнале «Demokratizatsia») заключение блестящего соотечественника Хоскинга Майкла Хэйуорда,  что «принцип национализма с самого начала был неразрывно связан как в теории, так и на практике с идеей войны» и поэтому «в строительстве нации-государства, как и в революции, повивальной бабкой истории всегда было насилие». (63).

Особенно, добавлю, если вовлечена в это перекройка границ (а в строительство нации-государства в Европе она, как правило, вовлечена). Так во всяком случае свидетельствует опыт распада Оттоманской, Австро-Венгерской, Югославской и советской империй . Как пишет И.А. Зевелев, «строительство наций на обломках империй всегда дело этнонационалистов. Кемалистская Турция начала свой эксперимент со строительством национального государства с того, что подвергла геноциду и изгнанию свои армянские, греческие и курдские меньшинства... Сербия и Хорватия оказались в аналогичном случае агрессивно-националистическими и начали немедленно перекраивать силой карту бывшей Югославии». (64)

Можно ли сомневаться, что, избери в 1996 году Россия в президенты  «истинного строителя нации» Геннадия Зюганова, мы почти наверняка имели бы сегодня на руках войну с Казахстаном --за «Южную Сибирь и Зауралье», как назвал эти области соседней республики А.И. Солженицын, и с Украиной за Новороссию» (с Украиной, впрочем, мы ее и при Путине имеем)

Пришлось также напомнить коллегам, что русский национализм, никогда не противостоял империи, всегда был имперским. Противостоял он – от имени империи – «германо-романской цивилизации». Короче, никакой конфронтации между национализмом и империей, на которой настаивает современный западный консенсус, попросту не существует. На самом деле противостоит в России империи третье пока недействующее лицо. Я говорю, конечно, о Федерации.  Знал о нем, между прочим, еще столетие назад, в 1820-е, декабрист Сергей Трубецкой когда писал в своем проекте Конституции, что «только федеральное управление соглашает величие народа и свободу граждан» 

                                                                     *************

Вот как далеко завело нас обсуждение абсурдных теорий западных «деспотистов». Нет, они вовсе не безобидны, эти идеи. Иные из них (Антонио Грамши назвал их «идеями-гегемонами») чреваты национальными катастрофами. Печально, но факт: сегодняшний западный теоретический консенсус эпигонов дискуссии 1960-х совершенно очевидно подталкивает Россию именно на такой путь. Однако критика этих дискуссий – и их последствий – не выход из положения. Выход в том, чтобы противопоставить идеям западного консенсуса другие, более близкие к реальности русской истории идеи о природе и происхождении русской государственности. Это невероятно трудное предприятие. Но что делать, если другого выхода нет?