Все записи
МОЙ ВЫБОР 06:53  /  3.07.20

267просмотров

«Где место России в истории?»: загадка Дональда Тредголда. ГЛАВА 5

+T -
Поделиться:

 ЯЗЫК, НА КОТОРОМ МЫ СПОРИМ

Сошлюсь для начала на удивительное наблюдение известного американского историка Сирила Блейка: «Ни одно общество в современном мире не было объектом столь конфликтующих между собою постулатов и интерпретаций, как Россия»? Спросим себя: почему? Почему, я имею в виду, столько уже десятилетий не могут историки как российские, так и западные договориться друг с другом, о том, что такое русская государственность.

Я не первый, кто заметил причину этого затянувшегося разногласия. Вот что писал об этом еще в 1930-е Георгий Петрович Федотов: «Наша история снова лежит перед нами как целина, ждущая плуга... Национальный канон, установленный в XIX веке, явно себя исчерпал. Его эвристическая и конструктивная ценность ничтожны. Он давно уже звучит фальшью, а другой схемы не создано. Нет архитектора, нет плана, нет идеи». Это он про пушкинский канон о России как о «запоздалой Европе». Но Федотова не услышали. И поскольку западная историография России создана была в 1920-30 годы русскими историками-эмигрантами, трогательно преданными именно этому «старому канону», спор о природе русской государственности и зашел в тупик, о котором говорил Сирил Блейк.

Федотов, однако, был оптимистом. «Вполне мыслима, -- продолжал он, -- новая национальная схема (новая, то есть, парадигма национальной истории, как сказали бы сегодня)». Только нужно для этого «заново изучать историю России, любовно вглядываться в ее черты, вырывать в ее земле закопанные клады». И, словно услышав его сквозь десятилетия, буквально это и сделали советские историки- шестидесятники школы А.А. Зимина, раскопав в заброшенных провинциальных архивах практически неизвестную в XIX веке Россию. Самым удивительным их открытием было не только громадное распространение независимой крестьянской собственности, предбуржуазии, как они ее назвали, в конце XV- первой половине ХV века (в моих терминах, в эпоху ЕС), но и совершенно европейский характер реформ 1550-х и вообще государственности, той самой, которую С.О. Шмидт обозначил, как «абсолютизм европейского типа».

Пусть приходилось шестидесятники говорить на эзоповском языке, пусть были они еще непоследовательны и не сумели выйти на уровень философского обобщения своих собственных ошеломляющих открытий, не сокрушили старую парадигму. Но брешь в ней пробили они, как мы говорили, зияющую, достаточную, казалось бы, чтобы подойти к новому представлению русской истории с открытыми глазами.

Увы, не услышали их ни на Западе, ни в постсоветской России. На Западе уже воцарился консенсус, а российская историография оказалась пронизана непроницаемым скептицизмом. Так и не пробилась сквозь эти преграды новая парадигма русской истории

В ней между тем и заключался ответ на вопрос, заданный в начале этой главы. Ответ был такой. Потому и не затихает спор о природе русской государственности, что, в отличие от всех других политических систем, она СЛОЖНОСОЧИНЕННАЯ. Если верить опыту шестидесятников, как сформулировал его Шмидт, возникла она в обыкновенной североевропейской стране, но в результате гигантского, поистине тектонического сдвига 1560-х неправдоподобно превратилась в политического монстра − европейского и азиатского одновременно. В «испорченную Европу», как назвал я ее во вступительном Письме читателям.

Так видели ее шестидесятники и так вслед за ними вижу это я. Именно эта ее сложносочинненость ускользает от «экспертизы без мудрости», по выражению американского историка Эрвина Чаргоффа. Ее и предстоит мне доказывать.

Поскольку, однако, ничего подобного столь невероятной метаморфозе в истории Европы вплоть до ХХ века не было (лишь грандиозные и тоже казавшиеся неправдоподобными революции – 1917 в России и 1933 в Германии -- обнаружили, что такое в принципе возможно), доказать аналогичную метаморфозу в России 1560-х, как я уже не раз мог убедиться, мало сказать сложно. По сути, так же сложно, как было в свое время доказать, что земля вращается вокруг солнца. Потому и решил на этот раз разделить работу на две части. Сначала, в этой и двух последующих главах, попытаюсь я теоретически показать, УНИКАЛЬНУЮ европейско-ордынскую двойственность самодержавного монстра (ответив таким образом на загадку Дональда Тредголда). Очередь доказательства европейского происхождения русской государственности дойдет лишь в финальных главах книги. А сейчас о невозможности диалога историков, не дающей им возможности добраться до СЛОЖНОСОЧИНЕННОСТИ самодержавия.

Мы видели, например, что советская историография категорически настаивала, что не существует «никакого фундаментального различия между русским самодержавием и классическим (европейским) абсолютизмом»? Мы знаем, почему она на этом настаивала, но в этом ли дело? Действительное объяснение в том, что, как мы скоро увидим, так никогда толком и не выяснили для себя советские историки смысл терминов, которыми она оперировала – ни смысл самодержавия, ни тем более смысл абсолютизма. А когда отдельные смельчаки, как А.Я. Аврех, намекали, что «абсолютизм тема не только важная, но и коварная, чем больше успехи в её конкретно-исторической разработке, тем запутанней и туманней становится её сущность», его затоптали и заставили замолчать. Но в СССР была цензура.

На Западе ее нет. Тем не менее и корифеи западной историографии ХХ века оказались столь же твердокаменными в своем априорном убеждении, что Россия принадлежит к какому-то из азиатских, деспотических семейств. И точно так же, как их советские коллеги, никогда не смогли договориться между собою ни о том, к какому именно из этих семейств она относится, ни о том что вообще имели они в виду, говоря о России, под «азиатской империей». В результате их сегодняшние эпигоны, как Джеффри Хоскинг или Астрид Туминез, употребляют эти термины походя, даже не задумываясь, о чем речь. Разве не это имел в виду проф.Чаргофф под «экспертизой без мудрости»? .

Короче, сколько-нибудь конструктивный диалог между западными и советскими историками (или даже спор их между собой) оказался невозможным. Да и не могло это быть иначе, коль скоро даже для самих себя не выяснили спорщики, что именно они отстаивают. У них просто не было ОБЩЕГО ЯЗЫКА. Вместо него было то, что я называю семантическим хаосом. Ну представьте себе диалог о происхождении человека, при котором одни имели бы в виду эволюцию, а другие -- Адама и Еву? Что получилось бы из такого диалога?

А мы, читатели, зажатые между этими непримиримыми полюсами, оказались перед той же старой и не имеющей решения дилеммой. Или – или, требуют от нас, выбирайте между белым и черным, между абсолютизмом, как думали советские историки, и деспотизмом, как думают западные. О реальном самодержавии и речи не было. Как же в таком случае ответить на вопрос, «где место России в истории»?

"МИРОСИСТЕМНЫЙ АНАЛИЗ"

Это всё, конечно, об историках традиционных. Поможет ли нам, однако, ответить на загадку Тредголда ультрасовременная миросистемная (или мегаисторическая) школа, для того, казалось бы, и придуманная, чтобы "снять", говоря гегелевским языком, это непримиримое противоречие? Посмотрим. Вот концепция её признанного лидера Иммануила Валлерстайна. Термины, которыми он оперирует, нисколько не похожи на те, что мы слышали от традиционных историков (и, отдадим ему должное, употреблять их удобнее). Во всяком случае ни деспотизма вам тут, ни абсолютизма, не говоря уже о такой экзотике, как "вотчинное государство" или "евразийство".

Вкратце суть дела у него сводится к следующему. На протяжении всего начального периода человечества -- времени "мир-империй" на языке Валлерстайна -- от 8000 года до н.э. до 1500 года нашей эры -- никакой, собственно, истории не было. Во всяком случае, в смысле политической динамики и социальных трансформаций, в каком мы сегодня это понимаем. Вместо истории был лишь грандиозный провал во времени, лишь на девять с половиной тысяч лет затянувшаяся стагнация, черная дыра, бессмысленное топтание на месте, состоявшее из "ПРОЦЕССА РАСШИРЕНИЯ И СОКРАЩЕНИЯ, которые, похоже, являются их [мир-империй] судьбой".

Это не все, конечно. И в то пустое время появлялись на земле островки динамического развития, которые Валлерстайн называет "мир-экономики". Описывает он их, правда, по обыкновению расплывчато: "обширные неравные цепи из объединенных структур производства, рассеченные многочисленными политическими структурами". Как бы то ни было, все девять с половиной тысяч лет оказывались эти «обширные цепи» по разным причинам "слабой формой" и "никогда долго не жили... они либо распадались, либо поглощались мир-империями, либо трансформировались в них (через внутреннюю экспансию какой-либо одной политической единицы)".

Так вот и продолжалось всё, примерно, до 1500 года, когда вдруг "одна такая мир-экономика сумела избежать этой судьбы. По причинам, которые требуют объяснения, современная миросистема родилась из консолидации мировой экономики. Вследствие этого у нее было время достичь своего полного развития в качестве капиталистической системы". (11) Говоря общепонятным языком, началась история. Течение времени обрело вдруг смысл, который еще полтора столетия назад сформулировал Гегель (разумеется, "миросистемный анализ" никаких таких выводов из изложенной выше теории не делает. По причине континентальной политической корректности гегелевские термины как "прогресс в осознании свободы" для него табу, хотя именно они здесь вроде бы логически следуют).

Как видим, масштабы исследования и дефиниции, неясность которых преследовала традиционных историков, изменились здесь до неузнаваемости. Но помогает ли это нам выскользнуть из старой биполярной ловушки? Посмотрим, что имеет в виду Валлерстайн под "мир-империями". Оказывается, что в них "основной логикой системы является взимание дани с непосредственных производителей (главным образом сельских...), которая передается вверх к центру и перераспределяется через тонкую, но важнейшую сеть чиновников". Вам это ничего не напоминает, читатель? Для меня тут почти буквальное описание виттфогелевского "агродеспотизма". Здесь и дань, которая взимается с непосредственных производителей, и монополия государства на национальный доход страны, и "агроменеджериальная элита", поработившая общество.

Добавим к этому, что Валлерстайн употребляет слово "история" в применении ко времени мир-империй в кавычках, и увидим, что автор практически во всем соглашается с Виттфогелем (и, заметим в скобках, с Марксом). Только Маркс называл это "азиатским способом производства", а Виттфогель заключил, что большая часть прошлого человечества приходится на эру хронически застойной анти-цивилизации. Так или иначе перед нами неожиданно возникает, пусть в маске "мир-империи", один из полюсов всё той же биполярной модели, тот самый, к которому классики западной историографии на наших глазах настойчиво пытались привязать Россию.

Мало того, разве не Европу имеет в виду Валлерстайн, когда говорит о динамичной "мир-экономике", стремительно вдруг прорвавшей около 1500 года многотысячелетний деспотический застой? Конечно, Европу. И хотя упоминает он, что прорыв этот случился "по причинам, которые требуют объяснения" (и которые, добавим в скобках, так никогда и не были, сколько я знаю, толком объяснены) мы очень скоро увидим, что произошел он именно по причине беспрецедентного во всемирной истории европейского феномена. Я имею в виду, как увидит читатель, утверждение абсолютизма.

Дважды (при Карле Великом в 800 году и при Карле V Габсбурге в 1525-м) пыталась Европа возродить идею «Единой христианской империи», провозгласив своих кандидатов Dominus Mundi, и дважды рассыпалась эта империя в прах под ударами коалиций независимых государств. Результатом было первое торжество «мир-экономики». Так на самом деле кончилась историческая пустота «мир-империй». И началась, как мы уже говорили, история.

Но если так, то с чем же, собственно, оставляет нас ультрасовременный "миросистемный анализ"? Да, термины иные, тем более, что европейский абсолютизм здесь тоже выступает в маске "мир-экономики". Но ведь сути-то дела весь этот терминологический маскарад не меняет нисколько. Все та же перед нами старая-престарая традиционная биполярная модель. И место самодержавия между её непримиримыми полюсами так же темно, как и раньше.

ДВА СЛОВА О МЕТОДОЛОГИИ

Несообразность ситуации усугубляется еще и тем, что ни одна из методологий, с которыми мы до сих пор сталкивались, не сумела вывести нас из этого порочного круга. Ни работы экспертов, прилежно копающих грядки одного какого-нибудь десятилетия (или столетия). Ни полеты мысли глобалистов, с которыми познакомились мы в предыдущей главе и в работе «мегаисторической» школы. И те и другие, независимо от масштабов исследования, остались, как мы видели, пленниками одной и той же модели политической вселенной, неизвестно кем внушенную экспертам.

Такие вещи бывают. Джон Мейнард Кейнс поделился однажды аналогичным наблюдением (конечно, из своей области). «Идеи экономистов и политических философов, − писал он, − правильны они или нет, более могущественны, чем принято думать. Они, по сути, и правят миром. [Даже] вполне практичные люди, уверенные, что свободны от каких-либо интеллектуальных влияний, могут иногда оказаться рабами какого-нибудь забытого экономиста ». Так или иначе, похоже, язык, на котором мы спорим, привел нас к чему-то очень напоминающему диалог глухих.

Я не знаю, существует ли общепринятая методологическая середина между двумя этими крайностями. Ну допустим, жанр философии национальной истории, который позволил бы избежать как близорукого копания на изолированных "грядках", так и абстрактного космического размаха мыслителей-глобалистов. То есть в принципе жанр такой без сомнения существует, по крайней мере, в немецкой и в русской историографии. Но и в Германии и в России он традиционно был исключительным доменом националистов. Изобрели его немецкие романтики эпохи наполеоновских войн, так называемые тевтонофилы. Они назвали его Sonderweg, "особый путь", предназначенный отделить Германию с ее высокой Kultur от бездуховной европейской Zivilization. В 1830-е подхватили эстафету славянофилы, естественно, приписавшие Kultur России, оставив мещанскую Zivilization Европе, объединив её под именем "романо-германской цивилизации».

Георгий Федотов объяснил, как миф Sonderweg завоевывал в XIX веке русскую культурную элиту. "Почти все крупные исследования национальных и имперских проблем, - писал он, - оказались предоставленными историкам националистического направления. Те, конечно, строили тенденциозную схему русской истории, смягчавшую все темные стороны исторической государственности. Эта схема вошла в официальные учебники, презираемые, но поневоле затверженные и не встречавшие корректива... Так укрепилось в умах не только либеральной, но отчасти и революционной интеллигенции наивное представление, что русское государство, в отличие от государств Запада, строилось не насилием, не завоеванием, а колонизацией".

Уже в наши дни нечто подобное повторяется с неоевразийством. Опять, похоже, именно ему «оказались предоставленными все крупные исследования национальных и имперских проблем». И опять строит оно «тенденциозную схему русской истории». Но этот раз − националистический миф об «историческом одиночестве» России «на вечном распутье» между Европой и Азией. Неоевразийцы тоже в принципе не возражают против традиционной биполярной модели. «На Востоке, -- говорит, например, В.В. Ильин, − возникла властная корпорация, на Западе – правовое собственничество. На Востоке утвердился подданный, на Западе гражданин... Отсюда следует: Запад и Восток – понятия не географические, − символизируя разные пути движения человечества по истории, разные миры, порядки, универсумы, в самом строгом смысле они могут быть уточнены как атрибуции социософские, цивилизационные».

Только выводы из этой модели делают неоевразийцы совсем иные. А именно, что, будучи «ареной столкновения Западной и Восточной суперцивилизаций», Россия не принадлежит ни к той, ни к другой. Она сама себе суперцивилизация, открытая всем политическим ветрам на уже известном нам вечном распутье. Тут может быть какая угодно политическая система, лишь бы она была имперской, евразийской, лишь бы несла с собою «мессианскую идею, связанную в провозглашением мирового величия и призвания России». Короче, обыкновенный Sonderweg, лишь облаченный в модную цивилизационную терминологию. Да, от тисков биполярной модели мы ушли, но пришли к той же «азиатской империи», ничего общего не имеющей с Европой.

Я знаю, кажется, лишь один пример либеральной философии национальной истории, счастливо избежавшей как приземленности "экспертизы без мудрости", так и беспредельности глобализма (и, конечно, соблазна Sonderweg). Говорю я о книге Артура Шлезингера мл. "Циклы американской истории". И думаю я так вовсе не потому, что с автором мы были друзьями и коллегами по кафедре истории в Нью-Йоркском городском университете, но потому, что он и впрямь, сколько я знаю, был единственным, кто не уклонился от рокового вопроса о месте своей страны в политической вселенной. И «собственный путь" Америки у него очень даже присутствует. В конце концов, родилась она в процессе восстания против своей прародительницы Европы и многие десятилетия считала её опасным гнездом монархических ястребов. (Почитайте с этой точки зрения хоть Марка Твэна или О'Генри и вы увидите, до какой степени презирали янки Европу). Но годы шли. Европа менялась и, как отчетливо видим мы у Шлезингера, отчужденность уступала место глубинному родству.

Короче, Sonderweg Америки выступает у Шлезингера "собственным путем к ЕВРОПЕ», если хотите, а не "особым", отдельным от Европы, как у немецких и русских националистов. И не оставляет его книга сомнений, что в конечном счете Америка - лишь ветвь европейской цивилизации, при всех отклонениях разделяющая с нею и судьбу ее и грехи. Вот почему подзаголовок его книги вполне мог бы гласить «Путь Америки в Европу» (несмотря даже на то, что остатки первоначального отчуждения всё еще, как свидетельствуют хотя бы эксцессы мессианства и протестантского фундаментализма в Америке, сохраняются и сегодня).

Другое дело, что под "циклами" разумел Шлезингер лишь чередование динамичных и застойных периодов в американской истории, лишь смену фаз реформы и политической стагнации. В отличие от трехфазных исторических циклов России, не имели американские циклы, во всяком случае до сих пор, роковой третьей фазы, способной снести, подобно гигантскому цунами, всё достигнутое за время ее предшественниц, вынуждая страну снова и снова начинать с чистого листа. И раз за разом беспощадно срывая ее политическую модернизацию..

Я говорю, конечно, о фазе русской контрреформы. Большей частью она совпадает с цивилизационными катаклизмами, хотя порою и затухает на полпути к ним, но всегда грозит обернуться финальным хаосом, небытием, в котором может неожиданно и страшно оборваться историческое путешествие великого народа. Даже реформы, в особенности те, что связаны с цивилизационными сдвигами, проходят в России, как правило, в беспощадном и катастрофическом ритме контрреформ (из-за этого, в частности, вот уже три столетия не могут российские мыслители договориться о роли Петра в истории России. А теперь и гайдаровских реформ).

По сравнению с этой гигантской повторяющейся драмой циклы Шлезингера выглядят ручными, домашними, не более, чем перепадами политической активности. И ясно поэтому, что либеральная философия русской истории должна писаться совсем иначе. Но я ведь не о форме сейчас, я о жанре, о подходе к проблеме.