Все записи
МОЙ ВЫБОР 06:38  /  31.07.20

244просмотра

«Где место России в истории?»: загадка Дональда Тредголда. Глава 11

+T -
Поделиться:

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА И ИСПОЛНИТЕЛИ

Как давно уже, думаю, понял читатель, я исхожу из гипотезы, что совсем иначе могла сложиться наша история, последуй Россия примеру своих северных соседей.  Речь о примере, на который еще задолго до этих соседей ориентировал ее Иван III. Я говорю «ориентировал», лотому что, вопреки неоевразийцам, политический  строй, установленный им в стране при самом рождении ее государственности, был несопоставимо ближе к шведскому, чем к золотоордынскому. Вот ответ В.О.Кючевского на прямой вопрос: «Что такое на самом деле было Московское государство в XVI веке?». «Это была абсолютная монархия с аристократическим управлением...Не было политического законодательства, которое определяло бы границы верховной власти, но был правительственный класс с аристократической организацией, которую признавала сама власть» (1). И, добавлю я, с относительно полным набором латентных ограничений власти, гарантировавших общество от произвола власти.

Читателю, уже познакомившемуся в теоретической части книги с тем, как была устроена в XV-XVI веках европейская государственность, нет нужды напоминать, что именно описывает Ключевский: перед нами то, что назвали мы в главе седьмой «парадоксом абсолютной монархии». Формально неограниченная верховная власть, вынужденная тем не менее сосуществовать с аристократией, реально ее ограничивавшей. Та неограниченно-ограниченная государственность с ее латентными ограничениями власти, предохранившими цивилизацию от растворения в океане хронически застойных «мир-империй», говоря языком Валлерстайна. Короче, у Ключевского не было сомнений, что русская государственность эпохи ЕС была абсолютистской, европейской (сразу скажу, что доверяю экспертизе Ключевскому больше, чем коллегам, считающим его устаревшим. Во всяком случае я не знаю никого, неоевразийцы не в счет, кто хотя бы попытался всерьез оспорить его заключение).

Другое дело, что западноевропейские католические абсолютные монархии благополучно пережили реванш церкви. Им, в отличие от России, самодержавие не угрожало: Запад не знал «второго издания крепостного права» (вспомните Валлерстайна). Не знал, следовательно, ни церковно-помещичьих коалиций, ни коварного иосифлянства, готового изобрести самодержавие для защиты церковных имений. Потому и не знает история ничего подобного превращению абсолютных монархий в самодержавие, о котором, как мы помним, фантазировали  самые невежественные из советских историков.

Все, казалось, принял во внимание первостроитель европейской России, создавая ее государственность. Все, кроме двух вещей. Во-первых, не было в его распоряжении самого мощного из политических инструментов, которыми располагали его северные коллеги. Ибо все восставшие в первой половине XVI века против вселенской католической иерархии дерзкие монархи опирались на национальные движения, видевшие во власти Рима ненавистное им иностранное господство, своего рода папистское иго, если угодно. Все они, пусть даже и не шли их намерения дальше тривиальной конфискации монастырских земель, неизменно облекались в мантии освободителей национальной церкви от вселенской иерархии.

Второе обстоятельство, которого не мог предотвратить первостроитель, заключалось в том, что, сокрушив два из трех наследников Орды,  малые татарские ханства, Россия неизбежно должна была оказаться в немыслимой для ее северных соседей ситуации -- перед гигантскими малонаселенными просторами Сибири, где, в отличие от скученной Европы, не было защищенных границ. И покатилась Россия после Грозного до самого Тихого океана, обретая гигантскую колонию Сибирь и неожиданно очутившись самой большой империей в мире.

Но об этом, втором отличии от соседей, об имперском соблазне, говорили мы подробно в другой моей книге "Россия против России". (2) Здесь скажу лишь, что новоявленная империя действительно переформатировала не только весь военно-политический механизм русской государственности, но и само мироощущение ее элит. Если  стратегия Ивана III cтроилась на противопоставлении неимперской Москвы многоконфессиональной империи Литвы, то уже Грозный со своим «поворотом на Германы», т.е. бросив вызов  Европе, руководился стратегией  России как евразийской империи. Сейчас остановимся, однако, на первом отличии от соседей. Не мог князь Иван облечься в обычную для европейских монархов мантию освободителя национальной церкви от вселенской иерархии. Ибо никакой вселенской иерархии русская церковь не противостояла.

Более того, после Флорентийской унии 1439 г., когда Константинопольская патриархия в поисках спасения от турецкого нашествия согласилась в отчаянии на папский сюзеренитет, даже греческое православие стало в глазах московской иерарии сомнительным, если не крамольным. Короче говоря, уже в середине XV века стояли государство и церковь в Москве друг против друга на одной и той же национальной почве. И всей маккиавелистской изобретательности Ивана III нехватило, чтобы преодолеть сопротивление соперницы. Церковь, как мы увидим, оказалась СИЛЬНЕЕ.

 Если нужно еще было доказательство, что не был он, в отличие от внука, самодержцем, то после этой главы у читателя не останется в этом сомнений. Петру, как мы помним, ничего и изобретать не было нужды, чтобы разрушить фундаментализм московитской церкви. Единственное, что от него требовалось, это захотеть. Поскольку он БЫЛ самодержцем.

Иван III очень хотел разрушить церковное «государство в государстве». Но не смог. Мы сейчас увидим почему.

НАСЛЕДИЕ ИГА

Когда Москва лишь грезила о единстве Руси и верховенстве над нею, когда покой, наступивший при Иване III, ей еще только снился, была уже русская церковь едина и жестко централизована. Таких мощных привилегий и иммунитетов, каких она добилась, не знала, возможно, ни одна другая церковь в Европе. И всем этим обязана она была не Константинополю и не Москве, а завоевателям. Именно они принесли ей богатство и могущество. И если уж искать корни монгольского влияния на Москву, то, как это ни парадоксально, то искать их следовало прежде всего в церкви времен ига. Недаром уже в XVI веке, столетие спустя после освобождения от Золотой Орды, именно на её "ярлыки", не стесняясь, ссылались московские иереи, защищая свои феодальные гнезда.

А были эти ярлыки неслыханно щедры. От церкви, - гласит один ханский указ, имевший силу закона, - "не надобе им дань, и тамга, и поплужное, ни ям, ни подводы, ни война, ни корм, во всех пошлинах не надобе им ни которая царева пошлина". И не только от церкви, но и от всех, кому она покровительствовала, не надобе была Орде пошлина: "а что церковные люди, мастера, сокольницы или которые слуги и работницы и кто ни будет из людей тех да замают ни на что, ни на работу, ни на сторожу". Помимо гарантии церковных имуществ, освобождения от всех пошлин и налогов, повинностей и постоев, и вообще от всех тягот ига, вручалось еще церкви верховное право суда и управления своими подданными: "а знает митрополит в правду, и право судит и управляет люди своя в чем ни буди: и в разбое, и в поличном, и в татьбе, и во всяких делех ведает сам митрополит один или кому прикажет". (3) Удивительно ли, что по подсчетам историка церкви митрополита Макария за двести лет ига основано было на Руси 180 новых монастырей? (4)

Поистине посреди повергнутой, разграбленной и униженной страны стояла та церковь, как заповедный нетронутый остров, как твердыня благополучия.

Но завоеватели вовсе не были филантропами. Они платили церкви -- за коллаборационизм, за то, что она положила к их ногам духовный свой меч. У нас нет сейчас нужды отслеживать, как складывались на протяжении столетий ее отношения с монгольским сюзереном и как, когда пришло время, она ему изменила. Но долго не имела Орда оснований жалеть о своей щедрости. Как бы то ни было, не церковь была обязана Москве своим возвышением и могуществом, а Москва -- церкви.

Несомненно, что Иван III был первым русским государем, осознавшим роковую опасность этого. Да и мудрено ли? Даже авторы ТОМА VIII не могли не заметить, что невозможно было для него «согласиться с его  [этого государства в государстве] существованием». Тем более, что «церковь с её огромным религиозным влиянием, земельными богатствами, многочисленными льготами стала порою соперничать с великокняжеской властью». (5) Но великому князю тем не менее приходилось считаться с церковным землевладением как со священной "стариной".

Мало того, не смел он уронить нравственный авторитет церкви, чтоб не выпустить из рук самый мощный инструмент русской Реконкисты – православно-католический антагонизм Литвы. Одним словом, не мог он, подобно Густаву Вазе или Генриху VIII, просто освободить иосифлянскую церковь от обязанностей, как сказали бы сейчас, хозяйствующего субъекта. Противоборство с ней требовало глубокой, хитроумной и коварной стратегии. Причем в области, где он, прагматичнейший профессиональный политик, был менее всего искушен: следовало искать бреши в идеологической броне противника.

 В ПОИСКАХ ПРАВОСЛАВНОГО ПРОТЕСТАНТИЗМА

Правда, первая брешь всегда была налицо. Я имею в виду старый церковный спор о пределах вмешательства государства в церковные дела. Если в XIV веке метрополит Киприан, а в XV Фотий утверждали полную независимость церкви от государства, то уже в начале того же XIV века Акиндин защищал право великого князя судить самого митрополита. На той же позиции стояли Кирилл Белозерский, митрополит Иона, Иосиф Волоцкий и старец Филофей. И спор этот был вовсе не схоластический, а сугубо утилитарный. Ибо в храмине русской церкви рано завелся коварный внутренний червь. И справиться с ним мечом духовным, в открытой идейной схватке, церковь, занятая делами земными, светскими, чтоб не сказать частно-хозяйственными, не умела. Требовался меч  железный, великокняжеский.

Червем этим была ересь. Это на ее голову призывали церковные публицисты княжеские громы и молнии, расписываясь, конечно, тем самым в своей идейной нищете, но и давая государству легальный, самой церковью признанный повод для вмешательства в ее внутренние дела.

Менее дальновидный, чем Иван III, лидер заключил бы отсюда, что ересь и должна стать тем политическим скальпелем, которым можно взрезать земную плоть иосифлянской церкви. Многие при его дворе на это, похоже, и рассчитывали. Как мы помним, Елена Стефановна, его сноха и мать венчанного на царство Димитрия, возглавляла влиятельный еретический кружок, обосновавшийся в палатах великого князя.

Но великий князь смотрел на вещи глубже. Он мог покровительствовать еретикам, но сам стать еретиком не мог: православие нужно было ему во всей чистоте, во всём блеске своего авторитета. И поэтому нуждался он в чем-то совсем другом. В чем-то, что позволило бы ему лишить церковь ее владений В ЗАЩИТУ истинного православия. Из чего следовало бы, что именно церковное землевладение и есть ересь.

Нам теперь ясно, что нуждался он в протестантизме. Но он ведь даже не подозревал о его существовании. Зато великий князь хорошо знал, какую предстояло ему выстроить стратегию. Ему необходимы были две борющиеся внутри церкви партии, которыми он мог бы манипулировать, как делал он это в Новгороде, в Казани и пытался делать в Литве. Одной из этих партий было иосифлянство. Но где взять другую?

И великий маккиавелист предпринял нечто беспрецедентное в европейской истории. Перефразируя Вольтера, можно обозначить его решение так: если православного протестантизма не существовало, его следовало придумать.

Правда, и независимо от его намерений существовала смиренная секта заволжских старцев, на либерализм которой так горько жаловался, как мы помним, А.В. Карташев. Старцы убегали в леса от соблазнов монастырского любостяжания и проповедовали скитский подвиг: "умное делание". Они учили: "Кто молится только устами, а об уме небрежет, тот молится воздуху, Бог уму внимает". Иными словами, не постом, не воздержанием и обрядами достигается подлинная близость к Богу, а тем, чтобы "умом блюсти сердце", чтобы позитивной работой разума контролировать грешные страсти и помыслы, идущие от мира и от плоти.

Мы не совершим ошибки, истолковав эту доктрину как русский вариант предпротестантизма, созвучный устремлением предбуржуазии. Но доктрина эта находилась тогда в самой ранней и нежной стадии -- росток, не успевший еще пустить корни в грубую церковную толщу. Он был слаб и беззащитен -- подходи и дави. Скорее намек, чем свершение. И надобна была вся цепкость взгляда Ивана III, чтоб просто заметить кротких старцев. Да еще и вытащить их на политическую арену. И тем более - втянуть в орбиту яростных страстей человеческих, от которых они как раз и бежали. Чтоб, короче, превратить смиренное подвижничество в некое подобие политической партии, вошедшей в русскую историю под именем нестяжательства.

ЦЕРКОВНОЕ НЕСТРОЕНИЕ

В 1490-е русская церковь была в полном разброде, нимало не отличаясь этим, впрочем, от всех европейских церквей того времени. Её потрясали ереси, а чтобы создать серьезное обновленческое движение, требовались квалифицированные кадры, которых не было, требовалось высокое сознание долга перед страной, чему обитатели тогдашних монастырей, прагматики и бизнесмены, были глубоко чужды. Жадность съедала дисциплину, разврат -- духовные цели. Церковь была успешным ростовщиком, предпринимателем и землевладельцем, но она перестала быть пастырем народным, интеллектуальным лидером нации. И ясно было это всем.

В известных царских вопросах Собору 1551 г. церковное нестроение описано так страстно и ярко, словно бы автором их был самый знаменитый публицист нестяжательства, русский Лютер, князь-инок Вассиан Патрикеев. "В монастыри поступают не ради спасения своей души... а чтоб всегда бражничать. Архимандриты и игумены докупаются своих мест, не знают ни службы Божией, ни братства... прикупают себе села, а иные угодья у меня выпрашивают. Где те прибыли и кто ими корыстуется?.. И такое бесчиние и совершенное нерадение о церкви Божией и о монастырском строении... на ком весь этот грех взыщется? И откуда мирским душам получать пользу и отвращение от всякого зла? Если в монастырях все делается не по Богу, то какого добра ждать от нас, мирской чади? И через кого просить нам милости у Бога?" (6)

Хорошо слышно, что сквозит в этом тексте не один лишь политический расчет, но сама растревоженная и ужаснувшаяся собственному падению религиозная совесть. Что-то надо с церковью делать, иначе всем нам не будет прощения -- ни на этом свете, ни тем более на том. Таков был общий идеологический тон жизни России в эпоху ЕС. Церковь нуждалась в образованных, интеллигентных и бескорыстных людях. Нуждалась в духовном порыве и очищении. Даже если не существовало бы проблемы церковных земель, Реформация была для нее императивом.

Впрочем, ничего специфически российского тут не было, то же самое переживали все поднимающиеся европейские страны. Сама история бросила вызов главному идеологическому институту общества, единственно возможному тогда генератору его идей. И ответ русской церкви на этот вызов тоже был, как мы сейчас увидим, типичен для других поднимающихся европейских стран.

Негоже, однако, забывать, что первой в Европе, на поколение раньше других, поставила этот судьбоносный вопрос на повестку дня государственной политики именно Россия. И что демонстрируя мощь своего европейского потенциала, первой же, как мы помним, объявила она себя в 1610 году конституционной монархией.

Сейчас лишь вздохнем: какая, право, жалость, что драгоценное это наследство словно бы бесследно потеряно, растворилось в чреве самодержавия и консенсуса, что, кстати, и доказала майская 2000 года конференция в Стокгольме, которую мы упоминали.