Все записи
МОЙ ВЫБОР 06:50  /  4.08.20

187просмотров

«Где место России в истории?»: загадка Дональда Тредголда. Глава 11. Продолжение

+T -
Поделиться:

ИОСИФЛЯНСТВО

В чем состоял реформационный аргумент нестяжателей и их духовного лидера знаменитого русского монаха и писателя Нила Сорского, читателю уже, конечно, догадаться не трудно. Реформация нужна была им, чтобы освободить церковь ОТ ЛЮБОСТЯЖАНИЯ для исполнения ее естественной в ту пору функции духовного водителя нации. Впервые представился ей шанс стряхнуть греховный прах наследия ига, стать интеллектуальным штабом России. Политическая необходимость, вдохновлявшая их державного покровителя, и уж тем более экономическая необходимость защитить интересы хрупкой русской предбуржуазии, родоначальников нестяжательства не волновали. Для них Реформация начиналась и кончалась реформой церкви.

Разумеется, они вступались за еретиков, их возмущала жестокая эксплуатация крестьян на монастырских землях, они вообще защищали всех обиженных и гонимых и в этом смысле выступали, говоря современным языком, как своего рода средневековое движение в защиту прав человека. Историки русской церкви единодушно именуют их – с оттенком презрения – либералами. Но политической артикуляции идеи их, в особенности поначалу, лишены были полностью.

Зато их оппоненты, возглавленные Иосифом Волоцким, политизированы были  до мозга костей. Еще в 1889 году М. А. Дьяконов обратил внимание на то, что именно Иосифу принадлежал "революционный тезис" о необходимости сопротивляться воле государя, отступившего от «главной своей задачи» - защиты церкви. Знаем мы и то, что в пылу борьбы против реформаторских планов Ивана III иосифляне - впервые в русской литературе - выдвинули доктрину о правомерности восстания против государственной власти. И аргументы их были изобретательными и вескими.

Печального факта церковного нестроения они не оспаривали, необходимости реформ не отрицали. Более того, претендовали на роль истинных реформаторов. Да, стяжание пагубно для монахов, соглашался преподобный Иосиф. Но для монахов как индивидов, подверженных нравственной порче, а не для монастырей как институтов, обеспечивающих функционирование православия. "Правда, что иноки грешат, но церкви Божии и монастыри ни в чем не согрешают". (7)

Обратите внимание на поразительное сходство этого аргумента с тем, что столько лет вдалбливали нам голову «иосифляне» ХХ века. Поистине этот шедевр мистической диалектики сумел пережить столетия. Отдельные партийцы (сейчас чаще говорят "личности"), действующие от имени Партии, могут оказаться порочны и даже преступны. Но сама Партия, существующая как бы помимо этих "личностей", ни в чем не согрешает, что бы ни творилось во имя её Партия непогрешима, ибо полна нечеловеческого мистического величия. Она стоит между человеком и небом, виноват, счастливым завтра, и на ней ВСЕГДА почиет благодать. За грехи ответственны личности, исключим их из рядов, вынесем из Мавзолея. Ибо Партии принадлежит лишь слава успехов и свершений.

Но именно в этом и состояла логика Иосифа. Монах уходит от мира и присутствует в нем уже не как индивид, но как частица Церкви, как орудие воли Всевышнего. Отсюда задача реформы, которую он предложил: возрождение истинных (так и хочется сказать ленинских) норм монастырской жизни. Растворение индивидуальности в Церкви и таким образом коренное оздоровление монастырской общественности. Нетрудно заметить, что так же, как нестяжательство несомненно было православным прото-протестантизмом, иосифлянство предварило аргумент европейской католической Контрреформации.

Но, кроме философских соображений, которыми трудно было тронуть сердце великого князя, у Иосифа были и вполне прагматические. Например, "если у монастырей не будет сел, то как постричься почетному и благородному человеку, а если не будет почетных и благородных старцев, то откуда взять людей в митрополиты, епископы и на другие церковные власти? И так... самая вера поколеблется". (8)

Это был сильный аргумент. Откуда в самом деле возьмутся грамотные и культурные кадры, необходимые для устроения церкви, если все станут по скитам добывать себе пропитание собственными руками, как учил Нил Сорский? Иосиф точно нащупал здесь социальную неконструктивность первого поколения нестяжателей. В тогдашней России, в отличие от Запада, не было университетов и духовных академий. И поэтому простая замена монастырей скитами ничего хорошего и впрямь не обещала.

Заметим, однако, что принятие нестяжательской -- реформационной -- альтернативы как раз и освободило бы церковь для решения этой проблемы. Разгруженная от непосильного бремени дел, связанных с управлением огромным имуществом, она должна была бы раньше или позже переключиться на создание университетов и академий. Какой же еще могла она найти путь, если желала влиять на духовную жизнь нации? А предложение Иосифа превратить в университеты сами монастыри со всеми их гигантскими земельными владениями, требовавшими менеджериальной хватки, а вовсе не духовной высоты, вело на самом деле в тупик. Превратись они впрямь в академии, то разве что в сельскохозяйственные.

Историки русской церкви дружно преуменьшают, чтоб не сказать игнорируют, решающее значение разногласий между Нилом и Иосифом по «земельному вопросу». Митрополит Макарий, например, вообще сводил их к различию между двумя видами монашества – общежительным и скитским. Нил, по его мнению, просто делал ударение на духовном совершенствовании братий. Были, однако, считал он, свои преимущества и у программы Иосифа: она давала богатым монастырям возможность «оказывать материальную помощь окружающему населению и странникам». (9) Даже Г.П. Федотов обращал главное внимание на то, что Нил, в отличие от Иосифа, «не хочет быть игуменом или хотя бы учителем... Един бо нам есть Учитель». Конечно, «это недоверие к монашескому послушанию сообщает учению Нила характер духовной свободы». (10) .

Однако именно «земельный вопрос» и был тем общим звеном, которое в глазах иосифлян делало нестяжателей практически неотличимыми от еретиков. Те ведь тоже воинствовали против церковных богатств, добиваясь ИДЕЙНОЙ борьбы -- на равных  Вот почему, раздувая роль еретиков, метили иосифляне на самом деле в нестяжателей. Но вернемся к Иосифу. Он ведь не только говорил и писал, он делал дело. И был он не только блестящим идеологом, но и талантливым менеджером, наш московский Лойола. И действительно превратил свой монастырь в образцовую обитель, в заповедник церковной культуры, в тогдашнюю высшую партийную школу, если угодно, откуда вышло несколько поколений русских иереев. Кто же мог в ту пору знать, что так и останется  монастырь этот недостижимым идеалом, обязанным исключительно харизматическому лидерству Иосифа?

Можно предположить, что его честолюбивые планы шли значительно дальше его деклараций. Что грезилось ему в перспективе, как окружают царя выпускники его «партийной школы», оттесняя родовитых бояр и безродных дьяков, как диктуют они царю церковную волю и как высоко поднимается "святительский престол" над царским. Но и без всяких полетов фантазии за версту заметен сильнейший теократический дух, пронизывающий его учение. Нестяжательские публицисты XVI века  различали его отчетливо. И уж тем более не мог не распознать его Иван III с его-то опытом и проницательностью.

Иосифлянство было серьезным и грозным противником. И именно поэтому идеи нестяжателей становились в глазах великого князя уже не только и не просто оправданием  секуляризации, но и политической идеологией реформы.

НЕСТЯЖАТЕЛИ

Князь Иван бродил вокруг идеи секуляризации давно, готовил ее без спешки, как все, что он делал. Не забудем, что. в его распоряжении не было исторических прецедентов. И скандинавский, и швейцарский, и английский опыт принадлежали следующему поколению. Самый ранний известный нам случай секуляризации церковных земель произошел в Швейцарии в1523 году, т.е. через восемнадцать лет после смерти великого князя. В 1527-м Густав Ваза конфисковал монастырские земли в Швеции. В 1536-м секуляризация начинается в Англии, Дании, Норвегии и Шотландии, в 1539 – в Исландии. Да, во времена Ивана III идея конфискации церковных владений  созревала в умах европейских монархов, но к умам этим великий князь по многим причинам доступа не имел. Он пришел к этой идее самостоятельно. Он сам ее изобрел и завещал потомкам как жемчужину своего политического опыта.

Начиналось не очень удачно. В 1476-78 гг. в ходе больших новгородских конфискаций Иван III отнял у местного духовенства часть его земель, "зане те волости испокон великих князей, а захватили их [монастыри] сами". Опять, как видим, излюбленная ссылка на "старину". Тем не менее акция могла быть - и была – истолкована как политическая репрессия. Но вот несколько лет спустя читаем вдруг в летописи, что снова "поимал князь великой в Новегороде вотчины церковные ... по благословению Симона митрополита".

На этот раз "старина" в ход пущена не была. И как репрессию этот акт интерпретировать нельзя было тоже. Скорее перед нами попытка лобовой атаки - без всякого, так сказать, идеологического прикрытия Таких попыток было несколько. Великий князь положил предел экспансии Кириллова монастыря на Белоозере. Пермскому епископу предложил возвратить собственность "тем людям, у кого владыка земли и воды и угодья поимел". Всем 30 родам суздальских князей запретил завещать монастырям свои земли "по душам", дабы церковь молилась за их благополучие на том свете.

Но очень скоро стало очевидно, что так дело не пойдет. Иерархия взволновалась. Нападки на великого князя стали открытыми. Дошло до того, что его начали проклинать с амвонов и писать против него памфлеты (вспомните «Просветитель» Иосифа). Короче, лобовой атаке церковная твердыня не поддавалась. И напролом, осознав неудачу, князь Иван, как всегда не пошел. Отступил - но лишь затем, чтобы, опять-таки как всегда, достичь цели окольным путем.

Г.П. Федотов писал, что «противоположность между заволжскими нестяжателями и иосифлянами поистине огромна - как в самом направлении духовной жизни, так и в социальных выводах». (11) Великий князь заметил это еще в 1480-е. И этого оказалось достаточно, чтобы он попытался внедрить нестяжателей в в церковную иерархию. Старшего современника Нила Сорского, смиренного белозерского пустынножителя Паисия Ярославова вдруг приглашают крестить новорожденного сына великого князя, а затем неожиданно возносят на вершины  иерархии, назначают на ключевой пост игумена Троицкого монастыря. Так суждено было кроткому старцу открыть политическую кампанию.

Одно за другим, в продолжение эпохи ЕС, выходили на политическую арену три поколения нестяжателей, покуда не были они, подверстанные к еретикам, уничтожены - или бежали из страны - при Грозном.

Паисий был представителем первого, самого еще робкого поколения этой славной когорты идейных борцов. Мы встретимся дальше с некоторыми из них. И увидим, как на наших глазах будут они расти и мужать, покуда то, что сделает с ними Грозный, не станет начальным актом вековой драмы русской интеллигенции.

Но сейчас - о Паисии.

Пост троицкого игумена был, по замыслу Ивана III, лишь первым шагом в политической карьере белозерского отшельника. Едва заболел митрополит Геронтий, Паисий тотчас был рекомендован великим князем на святительскую кафедру, то есть к самому рулю церковной политики.

Но тут Ивана III ожидало первое разочарование. Митрополит выздоровел, а Паисий - и это было гораздо хуже - отказался. Как рассказывает С.М. Соловьев, старец "объявил также, что никогда не согласится стать митрополитом: он по принуждению великого князя согласился быть и троицким игуменом и скоро потом оставил игуменство, потому что не мог превратить чернецов на Божий путь, на молитву, пост, воздержание. Они хотели даже убить его". (12) Великий князь предназначал Паисия для борьбы с иерархией. Но смиренный старец не выдержал даже конфликта с развращенными монахами Троицы. Нестяжательское поколение 1480-х было совершенно не готово к политической борьбе.

 Пришлось, скрепя сердце, искать другую, более рискованную опору.

После смерти Геронтия великий князь одобрил назначение на святительскую кафедру архимандрита Симонова монастыря Зосиму, подозревавшегося в симпатиях к еретикам. Еще в 1480-м, будучи в Новгороде, Иван III получил доносы на двух священников-еретиков Дионисия и Алексея. И вместо того, чтоб наказать крамольников, как требовали иосифляне, увез их с собою в Москву. Оба вдруг сделали головокружительную карьеру: один стал протопопом Успенского, а другой - Архангельского собора (можно было бы и это, конечно, объяснить «чарами либерального салона» Федора Курицына. Да вот беда, никакого такого «салона» в Москве тогда еще не было). И вот теперь человек, сочувствовавший еретикам, возглавил церковную иерархию.

Удивительно ли, что соратник Иосифа, неистовый Геннадий, архиепископ Новгородский, буквально каждый месяц открывавший в своей епархии все новые и новые еретические гнезда и беспрестанно требовавший всероссийской антиеретической кампании, натыкался на глухую стену? Дошло до того, что великий князь запретил ему приехать в Москву на церемонию поставления нового митрополита, который -  Геннадий ни минуты в этом не сомневался - был еретиком. Это был открытый скандал. Мог ли молчать Геннадий, который в своем послании к Собору 1490 г. писал, что преступно даже спорить с еретиками о вере, "токмо для того учинити собор, чтоб их казнити - жечи и вешати"? (13) Архиепископ, как мы уже знаем, призывал православных брать пример со "шпанских" (испанских) латинов, с того, как они "свою очистили землю". (14)

И мог ли молчать сам Иосиф, писавший епископу Суздальскому: "С того времени, когда солнце православия воссияло в земле нашей, у нас никогда не бывало такой ереси. В домах, на дорогах, на рынке все - иноки и миряне - с сомнением рассуждают о вере, основываясь не на учении пророков, апостолов и святых отцов, а на словах еретиков, отступников христианства, с ними дружатся, учатся от них жидовству. А от митрополита еретики не выходят из дому, даже спят у него"? (15)

 Ситуация, описываемая Иосифом, походит, согласитесь, на что-то подозрительно напоминающее 1989-й. И письмо преподобного звучит скорее как жалоба какого-нибудь позднеперестроечного секретаря обкома на то, что распустилась, мол, улица, несет несусветные, еретические речи, завтра, чего доброго, и отмены шестого пункта потребует. Тем более, что сама власть ей потворствует...       

Это все документальные свидетельства. Это живой голос участников событий. Я не зову читателей определить свое отношение к тому, что бесило Иосифа и Геннадия и что  считали они "пиром жидовства" на православной земле, хотя аналогия и напрашивается. Я просто хочу, чтоб читатели оценили, как оживлена была идейная жизнь в Москве в конце XV века, как горячи, как страстны и, главное, массовы споры - "в домах, на дорогах, на рынке»... Такие же, как в 1989, московские Афины.

Я понимаю до какой степени должно это звучать неожиданно для тех, кто привык думать о допетровской – или даже о доекатеринской – России как об азиатской  пустыне, Скажут анахронизм. Но ведь факт: идейный плюрализм не был, оказывается, чужд и Москве XV века. И этот «странный,-- по выражению Карташева, -- либерализм Москвы», эти неожиданные московские Афины, были, надо полагать, как-то связано с другими обнадеживающими феноменами. И с принципиальным признанием свободы эмиграции, например, и с «проповедью свободной религиозной совести», по словам того же Карташева, и с крестьянской свободой, охраняемой Юрьевым днем, не говоря уже о стремительном росте крестьянской предбуржуазии..

Скептики спросят, пожалуй: а не потому ли правительство не преследовало еретиков, что ересь была ему выгодна? Но ведь не преследовало оно даже самых яростных своих оппонентов, хоть уж тут заподозрить его выгоду мудрено. Тотчас после первых конфискаций в Новгороде Геннадий своей волей включил в церковную службу специальное проклятие, анафему на "обидящих святые церкви". Все отлично понимали, кого именно клянут с новгородских амвонов священники. И ничего, не разжаловали Геннадия, даже анафему не запретили. В те же годы его единомышленники опубликовали трактат с длиннейшим - на шесть строк - названием, известный почему-то в литературе как "Слово кратко в защиту монастырских имуществ". Авторы "Слова" отнюдь не кратко и вполне открыто поносят царей, которые "закон порушити возможеть". (16) И не был трактат запрещен к распространению, и ни один волос не упал с головы его авторов.

Иосиф, между прочим, тоже бесстрашно предавал великого князя проклятию:: "Аще и самии венец носящие тоя же вины последовать начнут... да будут прокляты в сие век и в будущий". (17) И что же? Да ничего. По-прежнему высоко стоял авторитет оппозиционного громовержца. И очень скоро не беспощадный Иосиф, а Иван III, как всегда, станет искать примирения...

Похоже все это на безгласную пустыню азиатской империи? Если нет, то  как же объяснить, что, рассуждая о  «деспотизме» России, даже вскользь не упоминают мои коллеги этот пир противоборствующих идей? Больше того, категорически его отрицают. Один даже озаглавил свое выступление «Никаких московских Афин! Никаких  московских Периклов! » (в смысле никогда не было»). (18) Озаглавил, не только не читая того, что вы сейчас прочли, но отказываясь это читать. Естественно, ни слова о о Перикле в моем тексте не было и быть не могло: мой герой,напомню, был государем АБСОЛЮТНОЙ монархии. Какие там Периклы, какая демократия?! Даже этого, самого элементарного не понял наш евроскептик,.

Это правда, что срок этих «Афин» был измерен. Скоро наступит им конец, скоро европейские наблюдатели станут высокомерно иронизировать и ужасаться азиатскому безмолвию Москвы. Но именно поэтому ведь и важно помнить, что начинала-то Москва не так, что умела она жить и иначе!

Еще очень свежи, намного свежее, чем при Грозном, были тогда воспоминания об иге. Но ничуть, как видим, не мешало это Москве жить полной жизнью, словно торопясь наверстать потерянные из-за ига десятилетия - спорить, кипеть, обличать, проповедовать. Не было казенного монолога государства перед безмолвствующим народом. Был диалог, была идейная схватка - бурная, открытая и яростная.

И происходило все это, не забудем, в преддверии ожидаемого конца света. Истекало седьмое тысячелетие по православному календарю, и вот-вот перед глазами погрязшего во грехе человечества должен был  явиться грозный Судия. Наставало время Страшного Суда. Страсти были накалены до предела. Иерархия открыто бунтовала. Эхо этого бунта докатилось до наших дней. «Неискренняя линия самой власти, – негодовал А.В. Карташев, – свела почти на нет инквизиторскую ревность архиепископа Геннадия. При дворе царил Курицын. Церковь возглавлял Зосима. Ересь не только не замирала, но, можно сказать, цвела пышным цветом». (19)

Биограф Ивана III Николай Борисов тоже негодует: «Массовое отречение от христианства происходило на фоне оживления религиозного энтузиазма еврейских общин на Руси». (20). Если иметь в виду, что еврейские общины появились в России лишь три столетия спустя, после раздела Польши, читателю остается лишь гадать, каким образом удалось Борисову обнаружить оживление их религиозного энтузиазма в 1492 году.

Великого князя обвиняли ни больше ни меньше, чем  в измене. Современный историк церкви В.И. Алексеев счел возможным всерьез задать даже такой фантастический вопрос: «Действительно ли еретиками была поставлена ясная цель захвата тайным образом, сохраняя личину православия, духовной и светской власти в лице Зосимы и еретички Елены, т.е. разрушения духовной и светской власти в Русском государстве?» Дальше еще страшнее: «Не пользовались ли еретиками как агентурой какие-либо иностранные государства?» (21)

Если такие вопросы задаются сейчас, можно себе представить, что писали и говорили тогда – в канун конца света. Читатель, конечно, понимает, как повел себя перед лицом этого бунта иерархии наш герой. Он, как всегда, не стал доводить дело до упора, отступил. Но, конечно, как хорошо, я думаю, понимает теперь читатель, недалеко. И не надолго. Однако на церковном Соборе 1490 года победителями оказались иосифляне. Собор выдал Геннадию нескольких новгородских еретиков, бежавших в Москву под защиту великого князя. Их осудили и возили по новгородским улицам на лошадях, лицом к хвосту, в вывороченном наизнанку платье, в венцах из сена и соломы с надписью "Се есть сатанинско воинство". Благочестивые новгородцы плевали им вслед и кричали "Вот враги Божии, хулители Христа!"

И тем не менее всероссийской антиеретической кампании, которой исступленно требовали иосифляне, за этим не последовало.

            Можно предположить, что таким гамбитом Иван III хотел откупиться от иерархии, повыпустить пар из кипящего котла иосифлянских страстей и этой ценой сохранить Курицына, Елену Стефановну и внука Димитрия, которого намеревался венчать на царство. Но можно предположить и другое. Не зародился ли тогда у него в голове под влиянием этих новгородских событий замысел, так сказать, большого гамбита, т.е. коварного политического сценария, поставленного несколько лет спустя на церковном Соборе 1503 года?

Замысел этот мог быть - обменять ересь на церковные земли.

ПЕРВЫЙ ШТУРМ

На этом он мог выиграть дважды: и как политик, и как ревнитель чистоты православия. Кто знает, не покровительствовал ли великий маккиавелист еретикам специально ради такой комбинации? Это, конечно, всего лишь догадка. Но вот документ, письмо Иосифа архимандриту Митрофану, духовнику великого князя. И в этом письме странный рассказ. Пригласил государь к себе его, Иосифа, опального монаха, и вел с ним длинную беседу о делах церковных. И в беседе вдруг выдал "которую держал Алексей протопоп ересь и которую ересь держал Федор Курицын", и даже сноху свою обличил, Елену. Признался, что "ведал ересь их" и просил за это прощения».

Какой смысл могла иметь эта смиренная просьба могущественного повелителя? Это отречение от друзей и советников, которых он многие годы поддерживал? Эта мольба, обращенная к открытому врагу, угрюмому и жестоковыйному догматику? Какой еще смысл могла иметь вся эта сцена, если не предложение политической сделки?

Повидимому, впрочем, Иосиф остался непримирим. Великий князь снова не преуспел. Правда, и он не торопился исполнить свое обещание - послать по городам "обыскивати еретиков да искоренити", т.е. приступить наконец к той самой всероссийской антиеретической кампании, которой уже четверть века домогались Геннадий и Иосиф. Во всяком случае через год после этой встречи Иосиф горько сетовал в том же письме Митрофану: "И аз чаял - тогды же государь пошлеть, ино уже тому другой год от великого дня настал, а он, государь, не посылывал". (22) Вместо погрома еретиков готовил Иван III, как оказалось, нечто совсем другое, прямо противоположное - сокрушительный удар по иерархии.

Время для него наступило в 1503-м, на самом, быть может, драматическом церковном Соборе в истории православия. Об этом Соборе рассказывают восемь разных источников. Иные противоречат друг другу. Об одном из них, известном под названием «Валаамская беседа», историки и вовсе придерживаются противоположных мнений. А.А. Зимин полагает, что документ этот нестяжательского происхождения (23), а Я.С. Лурье (24) и Г.Н. Моисеева (25) считают, что написан он иосифлянами. Изложенная здесь версия базируется в основном на классическом труде одесского профессора А.С. Павлова (26) с незначительными поправками, следующими из найденного лишь в 1960 году Ю.К. Бегуновым в пермской библиотеке последнего, восьмого, источника под названием «Слово иное». (27)

Да, в 1490 году великий князь отступил. В 1503 он вернулся к своей верховной реформационной задаче – секуляризации церковных земель. Как можно предположить, мечтал он об этой минуте с самого 1480-го, когда – еще до решающей конфронтации с ханом Ахматом на Угре – увёз из Новгорода двух никому неизвестных и подозреваемых в ереси священников, чтобы высоко вознести их в московской церковной иерархии. Почти четверть века прошло с той еще неуверенной, совсем незрелой попытки расколоть иерархию, стоявшую стеной на пути государственной необходимости. И вот сейчас, в 1503-м, когда «нача старец Нил глаголати, чтобы у монастырей сёл не было» (28), могло, наверное, показаться великому князю, что торжество его дальновидного плана близко, наконец, при дверях. Авторитетная, известная своим благочестием партия единомышленников внутри церковного лагеря была создана – его руками.

Формально Собор созван был для решения чисто практического вопроса: служить ли овдовевшим священникам. Иереи собрались, поговорили и приняли соответствующее постановление - запретить. Остались дела третьестепенные. Виднейшие делегаты, и среди них Иосиф, разъехались по домам.

И вдруг перед полупустым уже собранием выступает сам великий князь, и речь его совершенно недвусмысленна. Как передает ее документ, "восхоте князь великой Иван Васильевич у митрополита и у всех владык, и у всех монастырей села поимати и вся к своим соединити. Митрополита же и владык и всех монастырей из своей казны деньгами издоволити и хлебом изоброчити из своих житниц". (29) Посадить, иначе говоря, иосифлянскую знать на зарплату.

И на этом дело не кончилось. Вслед за государем выступили его сыновья Василий и Димитрий, за ними тверской боярин Василий Борисов, за ним великие дьяки, руководители московских приказов, а за ними, наконец, - и в этом, очевидно, было ядро всего великокняжеского сценария - нестяжатели во главе с лидером первого их поколения Нилом Сорским. И на этот раз они уже не робели, как Паисий, а нападали. Они выступали с жаркими речами, обличающими монастырское любостяжаниение как грех и неправедный образ жизни.

Читатель, наверное, заметил, что до сих пор в роли обличителей (великого князя, еретиков и нестяжателей) видели мы исключительно иосифлян, словно бы им принадлежала монополия на критику. В современных терминах, то была  критика контрреформисткая, иерархия атаковала государство. Теперь атака начиналась с либерального фланга. Церковь, наконец, раскололась.

Нестяжатели ставили в вину иерархии как раз то самое, в чем она укоряла государство - уклонение от норм благочестия. И это придавало борьбе правительства против иерархии новую основательность и новую остроту. Теперь оно выступало в роли охранителя чистоты православия. По некоторым известиям нестяжатели требовали секуляризации не вообще церковного, но лишь монастырского землевладения. Если это верно (а попытка расколоть оппонентов бесспорно в духе всей стратегии Ивана III), то перед нами как раз тот компромиссный путь, на который в следующем поколении вступило в своей войне с церковью правительство Англии. Вместе со всеми остальными фактами говорит это, что перед нами был хорошо организованный штурм церковной твердыни. Впервые русское государство выступало в союзе с либеральной интеллигенцией. И хоть нельзя сказать, что в последний раз, но следующего придется дожидаться долго. Лишь 350 лет спустя, в эпоху Великой Реформы, будет заключен – пусть на короткое время –такой союз снова. И тут, как видим, выступил великий князь в роли Иоанна Предтечи российского европеизма.