Все записи
МОЙ ВЫБОР 07:07  /  7.08.20

323просмотра

«Где место России в истории?»: загадка Дональда Тредголда. Глава 11. (Окончание)

+T -
Поделиться:

 НЕУДАЧА

Однако в 1503 г., во время первого штурма церковного любостяжания, в позиции его оставалась серьезная брешь. Я бы, впрочем, сказал, что это была не столько слабость Ивана III как организатора и политика, сколько слабость его союзников, незрелость тогдашнего поколения нестяжателей. Это они, интеллектуалы, должны были точно оценить силу сопротивления иерархии, предвидеть ее аргументы и подготовить контраргументы. Они отвечали за идеологическое обеспечение операции. И поражение поэтому потерпели именно они.

Вот как было дело.

Атакованные со всех сторон митрополит с Собором не растерялись. Они посовещались, подумали и решили -- великому князю в его просьбе отказать. Было написано обширное послание с цитатами из Библии, левитских книг, святых отцов и, конечно, татарских ярлыков.

Государь это послание отверг: ни левитские книги, ни татарские ярлыки его не убедили. Собор снова подумал, подготовил второй ответ, прибавив цитат из Библии, и в полном составе отправился прочитать его государю. Но священные тексты снова оставили великого князя холодным.

Профессор А.С. Павлов, автор до сих пор, по-моему, непревзойденного исследования о секуляризации церковных земель, опубликованного в Одессе в 1871 году, теряется в догадках: зачем понадобилось редактировать соборный ответ в третий раз? И почему именно эта, третья редакция заставила великого князя отступить? "Вероятно, - предполагает Павлов, - он потребовал каких-нибудь дополнительных разъяснений; по крайней мере, Собор еще раз посылал к нему дьяка Леваша с новым докладом, в котором дословно подтверждалось содержание первого". Но тут же, сам себе противореча, Павлов добавляет, что в третьей редакции "только гораздо подробнее сказано о русских князьях, наделявших церковь волостями и селами".

Хорошенькое "только"! Ведь это же и был решающий для Ивана III аргумент, хоть и набрел на него Собор лишь с третьего захода (надо полагать, после того, как обратно в Москву спешно примчался Иосиф). Вот эта роковая вставка полностью: "Тако ж и в наших русийских странах, при твоих прародителях великих князьях, при в.к. Владимире и при сыне его в.к. Ярославе, да и по них при в.к. Всеволоде и при в.к. Иване, внуке блаженного Александра... святители и монастыри грады, волости, слободы и села и дани церковные держали".

Надо отдать должное соборным старцам. Против Ивана выдвинута была самая тяжелая идеологическая артиллерия. На "русийскую старину" ни разу не поднял он руку за все долгие сорок три года своего царствования, не будучи оснащен солидной, так сказать, контрстариной. Правило, согласно которому первым должен был нарушить "старину" оппонент, всегда оставалось законом его политического поведения.

В отличие от исследователей позднейших времен, иерархия точно нащупала его ахиллесову пяту. И оказался великий князь перед нею беззащитен. Моральные ламентации и обличения Нила Сорского не выдерживали конкуренции с железными канонами предания, а большего первое поколение нестяжателей предложить ему не смогло: снова не нашлось в нем воителей и политиков, одни моралисты.

Пройдет совсем немного времени, какое-нибудь десятилетие, и поднимется новая, вторая поросль нестяжательства, и набатом загремит на Москве язвительная проповедь Нилова ученика Вассиана Патрикеева, с которым не сможет справиться уже и сам Иосиф. И в ней будет именно то, что требовалось для нового штурма церковной твердыни. Та самая контрстарина, которой не нашлось в запасе у благочестивого, но политически неподкованного старца Нила. Обратите, однако, внимание на разницу в поведении того же церковного собора при Грозном, когда приказал он соборным старцам судить митрополита Филиппа. За что судить? За смиренное «печалование» о русской земле? Не посмели возразить, тем более упереться рогом, отказать государю. Осудили митрополита. как мы уже говорили, единогласно, с первого раза. Красноречивая разница между диспутом с равным и приказом самодержавного начальства, не правда ли? Но не станем отвлекаться.

Нестяжатель Вассиан, единомышленник Нила и великого князя, был последовательным консерватором. Именно в предании, в самой русской истории нашел он нечто прямо противоположное тому, чем запугивали великого князя иерархи. "Испытайте и уразумейте, кто от века из воссиявших в святости и соорудивших монастыри заботился приобретать села? Кто молил царей и князей о льготе для себя или об обиде для окрестных крестьян? Кто имел с кем-нибудь тяжбу о пределах земель или мучил бичом тела человеческие, или облачал их оковами, или отнимал у братьев имения?". Далее подробно -- с учетом печального опыта -- перечисляются "наши русийские начальники монашества и чудотворцы" - Антоний и Феодосий Печерские, Варлаам Новгородский, Сергий Радонежский, Дмитрий Прилуцкий, которые "жили в последней нищете так что часто не имели даже дневного хлеба, однако монастыри не запустели от скудости, а возрастали и преуспевали во всем, наполнялись иноками, которые трудились своими руками и в поте лица ели хлеб свой".

Видите отчетливый сдвиг в реформационной риторике нестяжателей? Вассиан, в отличие от Нила, уже не проповедует "скитский подвиг". Он не против монастырей, лишь бы их обитатели вместо "заботы о приобретении сел" трудились "своими руками и в поте лица ели хлеб свой". А Иосифу с его диалектической мистикой относительно личности и коллектива уничтожающе отвечал Максим Грек: "Смешное что-то ты говоришь и ничем не отличающееся от того, как если бы некоторые многие без закона жили с одной блудницей, и будучи в этом обличены, каждый из них стал бы говорить о себе: я тут ни в чем не погрешаю, ибо она одинаково составляет общую принадлежность".

Это уже не было робкое морализаторство их учителя. Это было политическое оружие, ибо изображало современное церковное нестроение как кару Божию за измену древнему преданию, за поругание "нашей русийской старины". Это был уничтожающий ответ иосифлянскому большинству Собора.

Но было поздно. Не поспела юная русская интеллигенция на помощь своему лидеру. 28 июля 1503 года он был наполовину парализован, удар "отнял у него ногу, и руку, и глаз".

ИРОНИЯ ИСТОРИИ

Замечательно интересно, как относятся к поражению нестяжателей на штормовом Соборе 1503 года историки русской церкви. Недавно умерший в Америке В.И. Алексеев упоминает, правда мимоходом, странный парадокс: «Против государства выступили государственники иосифляне, а в интересах государства, условно говоря, либералы, заволжские старцы». Но не считая, по-видимому, этот удивительный парадокс достойным анализа, автор тут же присоединяется к апологии А.В. Карташева: «Тихая бесшумная победа иосифлянства [на Соборе 1503] очень показательна... Общий ход землевладельческого хозяйства всех творческих сил страны втянул, включил в себя собственническую энергию церковного люда – архиерейских кафедр, монастырей и приходских единиц». Что это должно означать, ей-богу не понимаю. На первый взгляд откровенная абракадабра. Но читаем дальше: «Сама собою взяла над всеми верх и расцвела, засветилась бенгальским огнем и затрубила победной музыкой, увенчавшая иосифлянскую историософию песнь о Москве – III Риме.

Выходит, поражение, которое нанесли великому князю и, как признал В.И. Алексеев, даже «государственным интересам» иосифляне, с лихвой перекрывается имперской «песнью о III Риме»? Именно так, подтверждает А.В. Карташев, подводя итог изысканиям ортодоксальных историков русской церкви. Пора, говорит он, «пересмотреть банальное, пресное, гуманистическое оправдание идеологии и поведения заволжцев и признать творческую заслугу величественного опыта питания и сублимации московско-имперского идеала как созидательной формы и оболочки высочайшей христианской (а потому и всемирной) истории путеводной звезды – Третьего и Последнего Рима».

Великий князь, похоже, думал иначе. Государственные интересы России, судя по всему, стояли для него выше имперского идеала, изобретенного эпигонами иосифлянства как новейшее оправдание церковного любостяжания. Во всяком случае, даже оказавшись почти недееспособным, пытался князь Иван продолжать борьбу. Верно, что на Соборе 1504, на котором он уже не мог по болезни присутствовать, большая группа еретиков была выдана иосифлянам, и многие из них сожжены. Сопровождалась, однако, эта страшная акция событием совершенно неожиданным и до сих пор для историков загадочным. Вернувшийся с Собора ликующим триумфатором, пребывавший на вершине своего могущества главный русский инквизитор, архиепископ Геннадий, был внезапно низложен.

КАК ЭТО РАЗГАДАТЬ?

Прежде всего могут сказать: хороши же московские Афины - при свете костров, на которых горели еретики. Я, однако, даже не стану ссылаться на жестокость средневековых нравов повсюду в Европе, на Варфоломеевскую ночь в Париже или на Стокгольмскую кровавую баню (как делают обычно эпигоны иосифлянства, реководствуясь бессмертной советской призказкой – «а у вас негров линчуют»). Не стану и на Афины, где большинство осудило на смерть Сократа. Я лишь обращу внимание читателя на простой факт: новгородские костры были результатом поражения Ивана III, той крайней, отчаянной мерой, которую он не мог уже предотвратить, проиграв все предыдущие схватки. Не он жег еретиков , жгли его враги, полагая, что торжествуют победу над великим князем. А он, кажется, вовсе не считал выдачу еретиков ключом от крепости, которую сдает неприятелю. Это вполне мог быть и обычный его маневр для нанесения ответного удара.

Заглянем еще раз в лабораторию мышления великого реформатора. Вспомним, что произошло после того, как группа еретиков была выдана Геннадию в 1490-м. Произошел первый секуляризационный штурм 1503-го. Так не резонно ли и в этом случае предположить, что вслед за второй выдачей еретиков должен был произойти второй штурм? И что Соборы 1503-4 гг. должны были по замыслу нашего маккиавелиста оказаться не концом кампании, как толковали, и толкуют, их историки русской церкви, а началом нового ее этапа?

Подкреплю эту гипотезу еще одним аргументом. В том же 1503 году победоносная военная кампания против Литвы закончилась почему-то не миром, а перемирием. Почему?

Почему, разгромив литовские рати и отвоевав 19 городов, добившись самого блестящего -- после свержения ига -- внешнеполитического успеха за все годы своего царствования, решительно отказался великий князь считать дело конченым? Как раз напротив, велено было московским послам сказать крымскому хану Менгли-Гирею, что "великому князю с литовским прочного мира нет... Взял же с ним теперь перемирие, чтоб люди поотдохнули да чтоб взятые города за собою укрепить".

Трудно после этого усомнится, что победа в войне 1500-1503 годов была в глазах Ивана III не концом, а началом кампании русской Реконкисты, лишь первым штурмом Литвы? Но ведь параллель с секуляризационной кампанией тех же лет сама бросается в глаза. И не случайно до сих пор не объяснено сенсационное низложение главного инквизитора в час его высшего торжества. А ведь оно и могло быть знаком, что с церковью, как и с Литвой, заключено перемирие, а не мир. И по-другому истолковать этот жест, право же, нелегко..

Действительная ирония истории заключалась совсем в другом. А именно в том, что когда великому князю позарез нужна была адекватная идейная поддержка, интеллигенция, им выпестованная, для такой поддержки не созрела.

Он просто не дождался следующего поколения нестяжателей. Того, что могло бросить в лицо иосифлянским иерархам решающий аргумент, который в его руках без сомнения оказался бы смертельным для них политическим оружием. Да, благоверные прародители наши, великие князья московские, -- положил бы великий князь на стол аргумент Патрикеева, -- и впрямь жаловали монастыри "градами, волостями, слободами и селами". Этого не отрицаем. Однако, "какая может быть польза благочестивым князьям, принесшим все это Богу, если вы употребляете их приношения неправедно и лихоимственно, вопреки их благочестивому намерению? Сами вы изобилуете богатством и объедаетесь сверх иноческой потребы, а братья ваши крестьяне, работающие на вас в ваших селах, живут в последней нищете... Как хорошо вы платите благоверным князьям за их благочестивые приношения! Они приносили свое имущество Богу для того, чтоб его угодники... беспрепятственно упражнялись в молитве и безмолвии, а вы или обращаете их в деньги, чтоб давать в рост, или храните в кладовых, чтоб после, во время голода, продавать за дорогую цену".

Буквально за несколько десятилетий выросла из отшельников и моралистов в деятелей и бойцов (и между прочим, в великолепных публицистов, которых не устыдились бы взять в компанию ни Герцен, ни Достоевский) первая славная когорта русской интеллигенции. Какой короткий путь во времени и какая пропасть между робким Паисием Ярославовым, убоявшемся монахов Троицы, и Вассианом Патрикеевым, перед которым пасовал Иосиф! Но происходило это уже при другом царе, ничем не напоминавшем Первостроителя. Иван III разбудил источники идейного творчества, и оно теперь развивалось самостоятельно. Росла блестящая интеллигенция, способная осмыслить отечественную историю, как сам он не умел. Приходили мыслители-профессионалы, способные служить свою службу стране не мечом, не кадилом или сохой, а тем, в чем сильны были только они -- духом и мыслью. Беда была лишь в том, что они опоздали.

Что на самом деле объясняют нам события 1503-4 гг., это великий перепуг церковников полвека спустя, когда наследники третьего нестяжательского поколения, ученики Вассиана и Максима Грека, продиктовали молодому царю его знаменитые -- и убийственные -- вопросы Стоглавому Собору 1551-го (которые я цитировал выше). Впервые после смерти Ивана III грозно заколебалась тогда под их ногами почва. Не требовалось быть семи пядей во лбу, чтоб понять: окажись молодой государь хоть сколько-нибудь подобен деду, он бесспорно сделает с их имениями то же самое, что уже сделали в его время в Европе Христиан III, Густав Ваза или Генрих VIII. Подарком судьбы должен был в этих условиях выглядеть в глазах церковников тщеславный внук первостроителя, которого так легко оказалось склонить - вместо секуляризации церковных земель -- к самодержавной революции...

ЭПИЛОГ

Читатель, добравшийся до эпилога второй части книги, заметил, конечно, как смещались ее акценты. Как из гигантской тени Ивана Iii постепенно выходили на первый план ее настоящие герои, первый отряд русской интеллигенции, много столетий спустя прозванной западничеством, хотя и возникший, как мы видели, без всякого участия Запада, НЕСТЯЖАТЕЛИ. С них оно, это «западничество», начиналось. И важно это, между прочим, и потому, что, похоже, не закончилось в XVI веке в России нестяжатетельсво.

И если история чему-то учит (разве не научила она на наших глазах бывшие военные империи, Германию и Японию? Похожи они сегодня на себя, позавчерашних?), то и России скорее всего предстоит после Путина аналогичная петля во времени, и снова выйдет на первый план нестяжательство. Уже выходит. Случайно ли именно в наши дни стала в мире Россия буквально символом бюрократического разврата и СТЯЖАТЕЛЬСТВА? Что такое в историческом смысле феномен десятки незарегистрированных кандидатов в Мосгордуму, восставших летом 2019 года из ниоткуда, если не первые наметки современного нестяжательства, вновь оказавшегося в фокусе борьбы за свободу?

Как бы то ни было, похоже, что предстоит нам сегодняшним русским европейцам, учиться у эпохи ЕС, заново, как завещал нам Георгий Петрович Федотов, усваивать ее наследие. Вcпомнить, что оставила он нам многое, утраченное в многовековой борьбе. Например, традицию либеральной мысли. И традицию терпимости к инаковерующему меньшинству (никто в тогдашней Москве, кроме нестяжателей, не боролся против смертных приговоров еретикам). И традицию инакомыслия (и отвагу выступить против устрашающего большинства). И традицию европейского рационального подхода к миру (веру в разум как высшую силу, данную человеку).

Да, в XVI веке они потерпели поражение. Но разве действительный интерес во всей этой эпопее представляет не то, что они БЫЛИ? Что уже на заре своей государственности, хрупкой тогда, неустойчивой и слабой, оказалась Россия способной породить три поколения воителей за свободу?

Тем более что лишившись после смерти Ивана III (в 1505) поддержки государя, не сложили они оружия. Напротив, именно тогда и вышли они далеко за пределы борьбы с церковью, задумались об институциональных реформах. Есть все основания полагать, что именно нестяжателям обязана доопричная Россия обеими самыми важными реформами в промежутке между Иваном III и государственным переворотом Грозного. Хотя бы потому, что не было в тогдашней Москве, кроме них, никого, кто способен был генерировать идеи такого, поистине государственного масштаба.

Вот первая из них. Нестяжательская литература XVI века полна апелляций к "вселенскому совету" и "всенародным человек", т.е. к созыву национального представительства, идеи, неслыханной во времена Ивана III. Едва ли может быть сомнение, что Андрей Курбский, который был учеником Максима Грека, заимствовал эту идею у нестяжателей. Более того, именно с нестяжательскими его симпатиями, которые при Грозном были приравнены к ереси, и связан, скорее всего, его побег в Литву. Так или иначе, первый Земский собор действительно был созван через 44 года после смерти Ивана III. Потерпев вместе с ним поражение в схватке с иерархией, сконструировали нестяжатели, пусть теоретически, инструмент, с помощью которого только и можно было сокрушить стяжательство. Сокрушить, причем, цивилизованно, без насилия и разбоя: созвав всесословный Собор и превратив таким образом спор между государством и церковью (в котором государство оказалось явно слабее), в спор церкви с НАЦИЕЙ.

Конечно, если иметь в виду, что именно в борьбе с церковью как раз и созвал французский король Филипп IV в 1302 году Генеральные Штаты, нестяжатели тут не были оригинальны (хотя, честно говоря, откуда им было это знать?). Но для России, которая и в 1302, да и полтора столетия после этого все еще была глухой провинцией Золотой Орды, идея, согласитесь, потрясающая.

Вторая идея впечатлила, как мы помним, даже знаменитого оппонента Ключевского, главу тогдашних евроскептиков (употребляю этот модный сейчас мем для обозначения сомневающихся в нашей эпохе ЕС) проф. В.С. Сергеевича. Говорю я, конечно, об уже известной нам 98 статье нового Судебника, принятой, можно сказать, в комплекте с созывом первого Собора, уже в следующем, 1550-м, году. Статья запрещала царю принимать новые законы «без всех бояр приговору». Правовед Сергеевич определил ее, как мы помним, так: «Царь как председатель боярской коллегии».

Достаточно сопоставить это с описанием «бояр, простертых ниц перед великим князем» и вообще всеобщего холопства, предложенным иностранному читателю в Томе XVIII, чтобы согласиться с Сергеевичем, что идея такого Судебника и впрямь впечатляет. А он, Судебник, между прочим, действовал на протяжении десятилетия, пока Иван Грозный не уничтожил его – вместе со многим другим, в частности, с законодательной функцией Думы и с крестьянской собственностью. Кто-то грубо, выходит, ошибался -- либо неоевразийцы, авторы ТОМА XVIII, либо ... действовавший Судебник (именно на него, между прочим, сослался царь, отменяя «кормления»).

Статья 98 была необыкновенно важна еще потому, что наследник Ивана III Василий предал дело отца, капитулировал перед стяжателями. Выдал им на расправу главных их оппонентов, две самые блестящие фигуры тогдашнего московского интеллектуального мира. На Соборе 1525 года был осужден Максим Грек, на Соборе 1531-го -- Вассиан Патрикеев. Оба были сосланы на гибель в иосифлянские монастыри. С нестяжательством как с течением мысли, однако, покончено не было. Его обезглавили, но, по крайней мере, не уничтожили. Не все еще казалось, было потеряно. Тиранические замашки Василия вызвали серьезный кризис, но с его уходом страна могла продолжить свой европейский курс.

Тем более, что пришло еще, не забудем, третье поколения нестяжателей. Еще будет возведен, подобно его духовному прародителю Паисию, в сан Троицкого игумена старец Артемий, с которым предстояло почтительно советоваться царю. И несмотря на интриги митрополита Даниила, еще выйдут из школы Нила Сорского и Максима Грека епископы и игумены, еще впереди Стоглавый Собор со знаменитыми царскими вопросами. Но именно эти вопросы и решили, похоже, дело. Перед лицом смертельной угрозы стяжатели пошли ва-банк – и выиграли. Перебежавший на их сторону царь, который в ситуации приблизительного равенства сил оказался верховным арбитром, дал им карт-бланш.

Для нестяжателей это был приговор, не подлежавший обжалованию. Митрополит Макарий, использовав в качестве предлога ересь Матвея Башкина, оговорил близкого Курбскому игумена Артемия как "советного" с еретиками, а другого нестяжателя игумена Феодорита как "советного" с Артемием. Их единомышленник, епископ Рязанский Кассиан, лишен был кафедры. Все они были осуждены и сосланы, а само нестяжательство -- объявлено ересью. С победой иосифлян реформистское правительства Адашева лишилось идеологической почвы. И перспективы.

Реформистский треугольник распался. И это было, по сути главное, что требовалось для государственного переворота царя Ивана. Тектонический сдвиг совершился. Судьба России была перевернута с ног не голову – на столетия.

Карташев, как и большинство историков церкви, думал, конечно, иначе. Не смертельный страх перед Реформацией, не жадная страсть к земным сокровищам, страсть, заставлявшая стяжателей «мучить бичом тела человеческие», думал он, вдохновляла их, а мечта. Правда, на его высокопарном языке звучит мечта эта для современного уха, если безумной, то смехотворной. Ну, многие ли примут сегодня всерьез тираду про «величественный опыт московско-имперского идеала как оболочки высочайшей христианской (а потому и всемирной) истории путеводной звезды – третьего и последнего Рима»? Особенно на фоне того, к чему мечта эта («нарратив» на модном жаргоне высоколобых) в конечном счете свелась, на фоне Путина...

Первостепенно важно, однако, помнить, что иосифлянский нарратив, сформулированный Карташевым, не был единственным, что оставила по себе эпоха ЕС. Нам, русским европейцам, завещала она нарратив Нила Сорского и Вассиана Патрикеева -- об избавлении отечества от самодержавия, намертво связанного в истории со стяжательством. Народ мог его и забыть. Но «история злопамятнее народа», как напомнил нам Карамзин. И наш нарратив мы обязаны до него донести. Больше некому. Грех об этом забыть.

Таков, или примерно, таков был тон, пронизывавший предыдущие книги, с которым обращался я к тем своим единомышленникам (к абсолютному, то есть, их большинству), кто эту обязаннность интеллигенции, эту животворящую связь забыл. И с горечью докладываю: неверен он оказался, этот мой тон. Не убоялись мои современники греха. По-прежнему уверено большинство, что с Орды начиналась Россия, а не с нестяжателей, если вообще знает об их существовании, а те, кто знает, отрекаются от своих предшественников, признавая тем самым, как хорошо сказал Игорь Клямкин, чьи слова я вынес в эпиграф второй части книги, что «в отечественном прошлом опереться нам не на что».

А я для того между тем и пишу эту, последнюю, вероятно, в жизни книгу, чтобы напомнить читателям, что нет у нас за спиной никакой азиатской пустыни, как стараются нам внушить эпигоны консенсуса и евразийства, а есть борьба России против России – и связанная с этой борьбой надежда. Пишу, что на этот раз исход дела будет зависеть от того же, что спасло от раскола Украину, от нашей уверенности в своем европействе. Причем не в заимствованном извне, не в чужом, навязанном нам европействе, а в родном, прирожденном. В том, в котором не сомневались ни Ярослав Мудрый, ни Максим Грек.

Во-вторых, думаю, показал я, что так устроена русская история: начинается освобождение (оттепели, «прорывы») лишь после ухода самодержца. И зависеть будет поэтому судьба страны от того, готовы ли мы к той сложнейшей политической игре, которой неминуемо будет сопровождаться ситуация ПОСЛЕ Путина? В этом тоже состоит трагический опыт наших предшественников: не были готовы. Готовимся ли теперь? Судя по тому, чем заняты лидеры общественного мнения, увязли в текучке. Хуже того, большинство сомневается, что это «после» вообще когда-нибудь будет. Подозревает, что прошлое России и есть ее будущее. И касается все это, не забудем, уже не эпигонов, не певцов азиатской пустыни в прошлом России и ее «мистического одиночества» в мире, а именно единомышленников, «русских европейцев».

Ну вот вам, что пишет несомненный, казалось бы, лидер и несомненный «русский европеец» Дмитрий Быков: «И это ужасное чувство, когда о будущем России говорить неинтересно, когда будущее у нее, в общем, от прошлого ничем не отличается. Нет никакого шанса, что произойдет нечто новое по сравнению с предыдущими тремястами или пятьюстами годами... Россия даже не приморожена, Россия как бы усыплена».

Все, что пишу я за последние полстолетия, не говоря уже об этой книге, вопиет против этой меланхолической безнадежности. Пусть Быков меня не услышит. Ему это неинтересно. Но и те, кто услышат, не всегда понимают, что все, что я лишь пытаюсь заставить их прислушаться к живым голосам предшественников, пронизанным надеждой. Для меня не прислушаться к ним все равно, что предать их. Я просил, увещевал, умолял прислушаться. Не помогло. Приводил аргументы. И об изначальном европействе России. И о том, что именно по этой причине «после Путина» -- БУДЕТ. И по той же причине будущее России --- не то, что прошлое. Но и аргументы мои всерьез не оспорили. Более того, пробовали высмеять, превратить в карикатуру, категорически отрицать.

Так или иначе, сейчас, на пороге девяностолетия, когда время мое, увы, на исходе, нет у меня больше возможности проповедовать глухим. Исхожу из незамысловатой (не лучше ли – «незатейливой»?) мысли, что непросвещенному большинству нужны просветители, иначе так и останется оно непросвещенным. Непросвещенным, то есть, о своем европействе. Это исповедовали нестяжатели, Нил Сорский и Максим Грек. Это, исповедовали, как напомнил нам Петр Струве, послепетровские конституционалисты, убежденные, что «сей монарх научил нас узнавать, что и мы люди». Это исповедовали Владимир Соловьев и Георгий Федотов. Этого не исповедуют больше мои современники, «русские европейцы», уверенные, как мы только что слышали, что «Россия усыплена» и даже не подозревая, что уснули на самом деле они.

И тем самым нечаянно оказались они для меня вместо союзников -- оппонентами. Вот и хочу я попытаться разбудить их. Нет, не так, конечно, как настоящих своих антагонистов, эпигонов консенсуса и евразийства. Не безнадежно их скомпрометировать. Но, пусть это получится слишком похоже на XIX век, когда европейский «принцип чести» (вспомним Монтескье) начал, наконец, сменять азиатский «принцип страха», -- захотелось мне обидеть своих единомышленников-оппонентов так же, как обижают они меня, -- без снисхождения. Тем более, что все остальное, вспомните, я уже перепробовал.

Вот и решили мы с редактором Юрием Васиным предложить читателю финальную главу этой книги как интервью, в котором он, Юра, будет отбирать подходящие, яркие кандидатуры среди единомышленников, а я... разбивать одну за одной их обиды – немилосердно.

Чего рассчитываем мы добиться, публично их обижая? Нет, конечно же, не того, что они срочно изменят свои взгляды. Всего лишь столь же серьезного, столь же публичного ответа. Примерно того же, чего ожидаем мы от эпигонов консенсуса. На то, другими словами, рассчитываем, что, промолчав публичные обиды, сохранить лицо им будет труднее. А ответив, невольно помогут они нам развязать ту самую всероссийскую, а, если найдутся среди них переводчики, то и международную дискуссию о происхождении и природе русской государственности. Вспомните вступительное мое письмо читателям: ничего больше я ведь с самого начала и не добивался.