Все записи
МОЙ ВЫБОР 08:02  /  11.08.20

200просмотров

«Где место России в истории?»: загадка Дональда Тредголда. Глава 12

+T -
Поделиться:

ИНТЕРВЬЮ ПО ПЕРЕПИСКЕ

Ю. В: Немного о контексте интервью. Мне крупно повезло. К началу написания этой книги Александр Львович остался, по независящим от него обстоятельствам, без редакторов и, по неизвестным мне до сих пор соображениям, взвалил эту увлекательнейшую, хотя и тяжеленную ношу на меня.

Наш разговор с Александром Львовичем проходил в августе 2019 г. Разделенные тысячами километров и разницей во времени, общались мы по вполне обычной сегодня интернет-переписке. Поджимали сроки, издатель нетерпеливо теребил Александра Львовича - книгу надо сдавать в сентябре - а тут еще августовская удушливая жара в Нью-Йорке, которая наложилась на недомогание автора, при этом он успеваел на своей фейсбуковой страничке (https://www.facebook.com/alexander.yanov.75) публиковать, точнее «обкатывать», поглавно новую книгу «Русская идея. От Николая I до Путина». Пишет же на компьютере Александр Львович беспомощно, одним пальцем (пять десятилетий записывала все его книги друг и редактор покойная жена). Словом, а в остальном, прекрасная маркиза... Но сначала слово автору.

А. Я: Томас Кун, автор знаменитой «Структуры научных революций», категорически предостерегал всех, кто может этого  избежать, не заниматься продвижением новых парадигм, т.е. гипотез, ломающих все прежние представления о предмете исследования, предлагая принципиально новые нарративы. Жесткое, пугающее сопротивление встречало каждую из них, начиная с коперниканской. Но если в точных науках, есть, по крайней мере, опыт его преодоления, обобщенный Куном, то в гуманитарной сфере нет самого даже представления о том, что развитие науки происходит не по «накопительной модели» (выражение Куна), не по мере, то есть, постепенного накопления знаний, но именно – и только – скачками, СМЕНОЙ ПАРАДИГМ, в ходе которой обесцениваются  установившиеся истины, не говоря уже о репутациях (1).

Я, однако, волею судеб вовлечен именно в то, от чего предостерегал Кун, причем именно в сфере гуманитарной науки истории, которую многие и наукой-то не считают. И тут, поверьте, не знаешь, чего бояться, с какой стороны подстерегает опасность, потому что опасность всюду, даже от самых близких, сочувствующих тебе коллег. Покажу на примере. Мало кто из образованных людей в России хоть краем уха не слышал о всемирно известном «парадоксе Кюстина». Я имею в виду случай маркиза Астольфа де Кюстина, который приехал в 1839 году в Россию ярым монархистом и ненавистником республики – и уехал три месяца спустя, если не убежденным республиканцем, то сильно усомнившиcь в благодетельности монархии (хотя, будучи геем, был очарован императором Николаем как мужчиной). Такой, грубо говоря, парадокс.

Трехтомник Кюстина «La Russie en 1839» мгновенно стал мировым бестселлером и вот уже полтора столетия слывет «классикой жанра». У меня он есть лишь в очередном анлийском переводе 1989 года Empire of the Czar. А Journey Through  Eternal Russia. Издатель, известный американский историк Дэниел Бурстин, называет Кюстина «ясновидящим». В смысле увидел он Россию сразу «на тысячу лет назад и на столетие вперед» (12). Отсюда подчеркнутое в заглавии «путешествие в ВЕЧНУЮ Россию».  Сам автор тоже особой скромностью не страдает, объясняет: «Это правда, что я не видел все. Но я все постиг»(13). И главное, что он постиг и что облетело мир, сводится к центральной формуле: «Обо всех русских, какое бы положение они не занимали, можно сказать, что они упиваются рабством (14).

В чем аналогия с нашим случаем? В том, что я, в отличие от Кюстина, вспомнил: всего лишь за три года до его путешествия было опубликовано письмо Чаадаева (и сопровождалось большим скандалом: разгоном редакции, намерением студентов Петербургского университета с оружием в руках вступиться за честь России, поруганную статьей неизвестного автора и, наконец, официальным объявлением автора сумасшедшим). Вспомнил и что за четырнадцать лет до Кюстина вышли на Сенатскую площадь декабристы (и сопровождалось еще большим скандалом: расстрелянными из пушек в центре столицы гвардейскими полками, судом над сотнями офицеров, иными из лучших фамилий империи, виселицами и публичным заявлением царя, что это странное событие, порожденное «безумием наших либералов» никогда больше в России не повторится).

Так вот, в индексе книги Кюстина нет ни имени Чаадаева, ни слова «декабристы». Допустим, он мог ни о чем этом каким-то образом не услышать.Но те, кто не раз впоследстии переиздавал книгу, знали. Тем более, те, кто издавал ее в 1989 году, когда в столице России бушевала очередная оттепель во главе с людьми, которые были бесспорными наследниками Чаадаева и декабристов, могли, по крайней мере, усомниться в том, что Кюстин действительно «постиг в ней все», во всяком случае в центральной его формуле. Хотя бы потому, что, вопреки обещанию царя, «безумие наших либералов» повторилось. Судя по индексу, а в книге есть и предисловие редактора и пространное "Введение" самого Джорджа Ф. Кеннона, не усомнились.

Между тем, отсеченное от этих ингредиентов повествование Кюстина о «постигнутой им вечной России» оказывается безнадежно искаженным, а центральная его формула, извините, пшиком. Но ведь та же история со мной. Я усомнился в общепризнанном повествовании о прошлом России, заподозрил, что оно искажено, а потом – с помощью классической историографии и шестидесятников школы Зимина – убедился в этом. И что же мне теперь? Согласиться с Кюстином или рассказать, что я о его претензиях думаю? Убедительная аналогия? Для тех, кто не убежден, другой пример, ближе к делу. Усвоена, допустим, большинством единомышленников с младых ногтей некая ИСТИНА, что «все, что есть в России европейского привносилось извне... в своих истоках Россия страна неевропейская, и думать иначе это в очередной раз обманывать себя и других» (2). Прелестно для одних (державность), печально для других (несвобода), но – ИСТИНА. Куда от нее денешься?

Ю.В: И тут вдруг являются из ниоткуда какие-то шестидесятники, раскапывают в старинных архивах крестьянскую СОБСТВЕННОСТЬ, – да еще какую! – до самого НЭПа ничего подобного не было. То есть, нечто, чего при самодержавии, основанном на крестьянской нищете, быть не должно, еще при Грозном истребленное и чудом возродившееся столетия спустя после «мужицкой» революции 1917 (лишь затем, увы, возродившееся, как выяснилось, чтобы еще один самодержец мог уже окончательно сломать хребет русскому крестьянству). Так вот вопрос: почему столь чуждая самодержавию, столь невозможная при нем вещь ПРОЦВЕТАЛА  в XV-XVI веках? И второй следом: каким образом именно в эти же века бушевала в России и такая, еще более нестерпимая для самодержавия вещь, как открытая идейная война между нестяжателями и иосифлянами, война, которую власть не только не подавляла, но которой способствовала? Видели мы в другие века столь непохожее на себя самодержавие?

А.Я: Было два публичных обсуждения «России и Европы» – в ноябре 2009 в «Либеральной миссии» (при ВШЭ) и, особенно живое и бурное (спасибо организаторам!) в апреле 2010 в московском центре Карнеги. И оба раза единомышленники мои отказались обсуждать эти странности. В самых разных формах отказались, начиная с категорического утверждения известного культуролога Игоря Яковенко, что в России вообще НИКОГДА не было частной собственности, тем более крестьянской. Откровенный, согласитесь, вздор. Так даже Пайпс не оскандалился.  И ни слова о документах раскопанных шестидесятниками и свидетельствующих, что БЫЛА она, эта крестьянская собственность. И именно в XVI веке. И была идейная война – именно из-за монастырской СОБСТВЕННОСТИ. Что же это за спор такой, где аргументы просто отметаются, словно их не было?

Ю.В: Действительно. Взять хотя бы выступление замечательного историка Ирины Карацубы. Она не может себе позволить такого абсурда. Да, говорит она, все это могло быть, но на некой ранней стадии русской государственности. По мере роста самодержавных тенденции все это отмирало, перерастая в самодержавие зрелое, каким мы его знаем. Короче, Грозный лишь завершил то, что начал Иван III, при котором все эти странности и случились. Для меня это звучит все равно как сказать, что вся петровская эпоха в русской истории, с 1700 по 1917 была лишь ПРОЛОГОМ большевизма? В смысле Ленин лишь завершил то, что начал Петр. А ларчик просто открывался? Вот так просто, поднял крышку, взглянул, а там лишь стадии развития самодержавия?

А.Я: Но позвольте, разве не наблюдали мы в Москве XVI веке нечто прямо противоположное? А именно очевидную эскалацию АНТИСАМОДЕРЖАВНЫХ тенденций? И в социальной сфере (реформа 1550-х, отмена «кормлений», введение крестьянского самоуправления и суда, созыв Земского собора), и в политической (Судебник 1550 года с его 98 статьей)? Короче, все было наоборот, если можно так выразиться. История явно двигалась в том же направлении, что у североевропейских соседей Москвы, в направлении России БЕЗ самодержавия, а не его созревания. Так не странно ли, что ничего этого просто не заметила либеральный историк Ирина Карацуба (хотя и читала трилогию и все это знала)?

И ведь на крестьянской собственности и на открытой войне нестяжателей против монастырского стяжательства странности  московской государственности XVI ВЕКА не заканчиваются. С них сомнения в ИСТИНЕ как раз и начинаются. Вызывают на сцену старика В.О.Ключевского с его представлением о царствовании Ивана III как об абсолютной (т.е. несамодержавной) монархии. Ему вторит шестидесятник С.О.Шмидт, поднимая вопрос о «европейском абсолютизме» правительства Адашева (2). И вы напоминаете о старом исследовании М.А.Дьяконова «Власть московских государей», документально доказавшем, что гордые паны, перебежчики из европейской Литвы, чувствововали себя в Москве Ивана III дома. «Не распостертыми ниц перед государем», как рисуют тогдашнюю Москву неоевразийцы, а заправдашними европейскими вельможами. Ничуть не меньше, чем в Вильно.  Как это понять?

Ю.В: Тем более, согласитесь, странно все это, что едва удался в 1560 году Грозному государственный переворот, устремились эти паны, презрев свои конфессиональные предпочтения, вон из Москвы обратно в полукатолическую Литву. «Непрерывной вереницей» устремились, по выражению Дьяконова. Понятно ведь: что-то ужасное в нем, в этом роковом 1560-м, в Москве произошло. Что? Ни о чем этом не спросили единомышленники, собравшиеся обсудить вашу дерзкую гипотезу? Ни в «Либеральной миссии», ни в центре Карнеги? Ни даже в книге «Спор о «вечном» самодержавии», изданной в 2017-м, специально, чтобы разобраться с этим отсутствием у них – назовем это обыкновенным любопытством?

Но совсем ведь посыпалась ИСТИНА, когда вы обрушили на нее теоретический залп, подробное исследование всех трех обсуждавшихся в дискуссии форм власти – деспотизма, абсолютной монархии и самодержавной государственности. И обнаружились вдруг поистине удивительные вещи. Например, то, что все эти совершенно неотличимые друг от друга в юридическом смысле формы власти – единоличная диктатура – в реальности НИЧЕГО ОБЩЕГО друг с другом  не имеют. Причем если то, что вы назвали европейским столетием России (эпохой ЕС) действительно отвечает большинству критериев европейской абсолютной монархии (прав был старик Ключевский), то самодержавие – хамелеон. То есть отвечает оно, в зависимости от фазы исторического цикла, то критериям азиатского деспотизма, то критериям абсолютной монархии. Обнаружилось, иначе говоря, что между эпохой ЕС и самодержавной государственностью и впрямь пропасть.

Почему не обратили внимания на этот РЕШАЮЩИЙ аргумент участники обсуждений, остается только гадать. Татьяна Сергеевна Куракина спрашивала в Карнеги об этом, но вопрос ее повис в воздухе, никто не ответил. Было только загадочное утверждение И.М.Клямкина (да-да, и он, после всех  добрых слов в ваш адрес, неожиданно скатился в лагерь ваших критиков. ИСТИНА дороже? ): «Какой политической системой была Москва европейского столетия? Трилогия Янова на этот счет отмалчивается. Там было сказано, ни деспотия, ни самодержавие. И я просил уточнить, что же тогда?».

А.Я: Право, этот вопрос поставил меня в тупик. Как же «трилогия отмалчивается», если выбор был всего ИЗ ТРЕХ (политических систем), две отпадают, что  остается? Что же тут уточнять?

Ю.В: М-да, почему-то вспомнилась  детская считалка про А и Б сидевших на трубе, А упало, Б пропало, что осталось? Дети дошкольного возраста догадываются, что труба. А взрослый дяденька, ученый, не одну теоретическую собаку съевший, просит уточнить.  

А.Я: Я не говорю уже, что об эпохе ЕС как абсолютной  монархии сказано едва ли не в каждой главе – со ссылкой на Ключевского и без нее? Есть и отдельная подглавка «Природа московского государства» (см. т.1, гл.8, стр. 464-465).Что уточнять? Странно как-то.

Ю.В: А дальше последовали вопросы Клямкина один страннее другого Вот один из них для примера: «Помимо Ивана III и раннего Грозного был Василий III, было пятнадцатилетнее боярское правление и я просил объяснить, что между ними политически общего, но ни на одной странице из полутора тысяч его трехтомного труда ответ обнаружить не удалось». Звучит как обвинительное заключение. Но скорее напоминает не самый приличный анекдот: молодая жена после первой брачной ночи: «я понимаю  обрезание, но не до такой же степени!». Так и тут, бывают ошибки, но не до такой степени!

Неверно в этом вопросе ВСЕ, начиная с числа страниц в трилогии (не «полторы тысячи», а 1800). Боярская замятня продолжалась не «пятнадцать лет», а девять (1538-1547). О Василии III целая подглавка «Стагнация» (специально для вас Игорь Моисеевич: т.1, гл.3, сс. 203-209). Не обнаружить ее можно лишь, если не желаешь ее обнаружить. О том, что политический курс Василия НИЧЕГО общего не имел не имел с курсом его отца, сказано не раз и недвусмысленно. Но и о том сказано, что разрушить курс Ивана III не сумел он тоже. И европейский курс правительства после этого отката продолжался с удвоенной силой. И на это, на главное, критик  внимания не обратил. Почему бы это? Ей-богу, А. Л., я в растерянности.

А.Я. Суть дела, однако, не только в обвинительном уклоне критики моей начальной гипотезы. Суть, если хотите, в элементарной арифметике. В том, что из 694 страниц одного даже первого тома посвящено этой гипотезе всего 280, и сосредочена таким образом ВСЯ критика оппонента лишь на... 1/6 части текста трилогии. Никакой критики остальных 5/6 текста я не заметил. В известном смысле это понятно: самая спорная из гипотез (об эпохе ЕС) действительно содержится именно в этой 1/6. Означает это, по-видимому, что по поводу других «полутора тысяч» страниц трилогии, обнимающих пять столетий российской государственности, оппонент со мной согласен, не так ли?

Но если так, то содержится в его критике неустранимое противоречие. Потому, что все другие гипотезы, а их там, как понимает читатель, за пять столетий немало и иные из них не намного менее спорны, вытекают логически из первой, начальной. Все – лишь в ПОДДЕРЖКУ ее, т.е. о тех они ЧЕТЫРНАДЦАТИ  последствиях того тектонического сдвига 1560-х, что пронизывают всю историю самодержавной государственности с XVII века до наших  дней. Так можно ли соглашаться со следствиями, не соглашаясь с причиной?  А причина в принципе неприемлема из-за той самой ИСТИНЫ, усвоенной со школьной скамьи. Заколдованный круг. Томас Кун посочувствовал бы мне: так и спотыкаются новые парадигмы.

Ю.В: А ведь есть и еще один способ отвергнуть европейское начало русской государственности, косвенный.

А.Я: Правда, вот такой: согласиться со всем, что я говорю, а затем противопоставить ему некий излюбленный тезис, камня на камне не оставляющий от новой парадигмы.  И при этом всю дорогу продолжая уверять публику, что никакого противоречия здесь нет. Этот способ избрал, например, в дискуссии в Карнеги Георгий Юрьевич Ситнянский. И поскольку не он один к нему прибегает, есть, наверное, смысл разобраться с этим случаем подробнее.

Вот его  позиция: «Александр Львович справедливо видит трагедию страны, крах европейского столетия в том, что патерналистсткий лагерь, т.е иосифлянская церковь и помещики разгромили либеральный лагерь, т.е. нестяжательское духовенство, бояр и зажиточное крестьянство, предбуржуазию». Все, казалось бы, один к одному...но. «Но вопрос: почему первый лагерь получил перевес? Мое мнение – вмешалась еще одна сила». Какая сила? В конечном счете, забегая вперед, скажу, что этой решающей силой окажется, по мнению Георгия Юрьевича, не царь, как столетиями думали историки, а ... тюрки.

Ю. В: Чуть что – сразу Англия...

А. Я: Конечно, понадобилось ему подготовить слушателей к  столь ошеломляющему выводу и сказать некоторые странные вещи, но, видимо, овчинка выделки стоила. И вот: «Я считаю, что Россия является  частью евразийского славянско-степного пространства». Но это лишь повторяет главный тезис моих непримиримых антагонистов – евразийцев. И Ситнянский это знает: «Александр Львович негативно относится к евразийству, имея для этого все  основания. Действительно идеология антизападная, антилиберальная, тоталитарная».Но опять-таки «но». «Но в ней имеется и рациональное зерно». Какое же зерно? Оказывается, это «представление о России как об органическом синтезе славянских и степных народов».

Вот это новость! Я-то исхожу из представления, что без Европы России с ее четырнадцатью оттепелей и «прорывов» не было бы. а евразийство потому и реакционно, что напрочь отрывает ее от Европы. На этом стоит новая парадигма  Но я всегда готов выслушать и опровергающие ее аргументы. Их у Георгия Юрьевича два. Во-первых, «практически все евразийские народы были объединены в XII веке в русско-кипчакском полицентрическом государстве Владимира Мономаха». Допустим. Но знаем мы и то, что, «начиная уже с XIII века при Чингизидах степная составляющая повернулась к деспотизму». Евразийский «синтез» превратился в иго. И едва пошла в XV веке Москва по европейскому пути, как признал сам Георгий Юрьевич, пути, ровно ничего от него не осталось. Разве что роли поменялись кардинально.

Второй аргумент – ссылка на исследование Владимира Куковенко, нашедшего, что «среди опричников был очень большой удельный вес тюрского элемента, а среди репрессированных – подавляющий элемент славянского». Допустим снова. Но среди опричников было довольно и европейского сброда, наемных «солдат удачи». И один из них Генрих Штаден оставил «Записки», в которых, между прочим, поименно перечислены «начальные люди опричнины», убитые, повешенные и утопленные после того, как Грозный ее отменил (см. Р. Ю. Виппер. «Иван Грозный», Ташкент, 1942, стр. 121-122). Так вот в этом кровавом списке бывших руководителей опричнины  едва ли 10% неславянских имен. Но будь даже Куковенко прав, что из  этого следовало бы? Что тюрки были той «силой», которая решила исход вековой борьбы, расколовшей русское общество? Абсурд ведь получился бы, извините, Георгий Юрьевич.

Очевидно это из другой особенности древней Руси, намек на которую я нашел у Ключевского. Речь о двух совершенно различных отношениях сеньора, князя-воителя, к подданным. Первым было его отношение к дворовым служащим, управлявшим его вотчиной, как правило холопам, и к кабальным людям, пахавшим княжеский домен. Это было патерналистское отношение господина к рабам. Отсюда, можно  предположить, и берет начало холопская. самодержавная, если хотите, традиция России. Тем более, что продолжалось это на протяжении столетий. Шестидесятник С. О. Шмидт назвал ее «пропитанной азиатским варварством» (7)

Ничего похожего, однако, не  было в отношениях между князем и его вольными дружинниками и боярами-советниками. Просто потому, что были эти отношения ДОГОВОРНЫМИ. И уходили они корнями в древнее право «свободного отъезда» дружинников от князя, которому могло бы придти в голову обращаться с ними, как с холопами. Как правило, впрочем, ничего подобного князьям в голову не приходило. Сеньоры с деспотическими наклонностями просто не выживали в перманентной междукняжеской войне. Иначе говоря, достоинство и независимость вольных дружинников имели под собою надежное, почище золотого, обеспечение – конкурентоспособность сеньора.  

Так выглядел исторический фундамент договорной, конституционной, если хотите, традиции России. Ибо что есть конституция, если не договор общества с, государством. И едва примем мы это во внимание, как тотчас перестанут нас удивлять и конституция Михаила Салтыкова, и тринадцать послепетровских «кондиций», и три декабристских проекта конституций, и все прочие, вплоть до ельцинской. Они просто НЕ МОГЛИ не появиться в России. Не потонула, оказывается, договорная традиция России в Лете. Точно так же не потонула, как и европейское столетие.И то, и другое пронизывает ВСЮ ее историю вплоть до сего дня.

Ю.В: А. Л., давайте теперь сравним это с нигилизмом Пелипенко (Пелипенко А. А., культуролог, философ, 1960 – 2016 гг., профессор ГАУГН – прим. ред.), считающего тему противоборства в России либерализма и авторитаризма «по сути, исторически исчерпанной». Ну, а эпоху ЕС и Московские Афины вы и вовсе придумали, как думает почетный член  консенсуса, уже известная нам Изабел де Мадариага (8). Все возражения Пелипенко опираются на его концепцию принципиального различия мира идей и сферы социально-политических практик, т. е. сфера идей никак не соприкасается с исторической практикой.  Цитирую: «Идеи в обществе могут рождаться самые разнообразные, в том числе и наипрогрессивнейшие. Однако ставить их на одну доску с политическими практиками − либо недомыслие, либо сознательное шулерство» (9).  

Поразительно, не правда ли? Ученый не просто не видит путь от зарождения идеи до ее воплощения в «социально-политические практики», он попросту ставит между ними стену и тогда действительно: «Хорошо же развивалась на Руси либеральная традиция, если в 1906 году оказались актуальными идеи трехсотлетней давности»! Получается, что человечество в каждый момент своего существования должно изобретать свежие идеи для немедленного их воплощения в «социально-политические практики» или, не мудрствуя лукаво, плюнуть на них в момент их зарождения и жить как прикажут эти самые «практики», пока не появится нужда в новых идеях. 

А иначе, как прикажете понимать слова Пелипенко: «Я интересуюсь не событиями в их историческом измерении, а их общекультурными последствиями». Словно и впрямь можно что-нибудь путное  сказать о последствиях "событий в их историческом измерении", понятия не имея ни о самих событиях, ни о причинах их возникновения? То есть рассуждать о последствиях неизвестно чего?

Далее уважаемый А. А. упрекнул вас в "невообразимом передергивании исторических фактов и фантастичности интерпретаций». Начнем с "передергиваний". Вот образец (10).

В эссе, с которого начался спор, уважаемый А.А. писал: "С эпохи Ивана Грозного Русь обозначилась для Европы как внешняя имперская антитеза". Вы возражали: "Тут проблема. Состоит она в том, что русская история не начинается с Ивана Грозного. И с империи не начинается она тоже". Как видите, никакого "передергивания", просто констатация факта. Подразумевался совершенно очевидный вопрос, вокруг которого, собственно, и завязалась дискуссия: почему "антитезой Европы" Россия стала лишь с эпохи Ивана Грозного, а НЕ с начала своей  государственности? Ведь начиналась она еще за столетие до самодержавного переворота, совершенного царем в 1560-е. И ДО этого переворота, как свидетельствует сам уважаемый А.А., никакой "антитезой Европе" Россия не была. Так не понадобился ли этот переворот именно для того, чтобы она такой "антитезой" стала?

Короче, единственный действительно спорный вопрос касался того, ПОЧЕМУ до "опричного" переворота  "антитезой Европе" Русь не была. Ваш ответ читатель знает: потому, что была обыкновенной европейской абсолютной монархией. Но как же на закате спора, после долгой, затянувшейся на годы дискуссии, отвечал на этот вопрос уважаемый А.А.? Никак. Просто пересказывал другими словами мысль своего исходного эссе.

Вот текст. "Александр Львович явно передергивает, приписывая мне мысль о начале русской истории с Ивана Грозного ...Это не история началась при Иване Грозном, это глобальное макроисторическое противостояние между российской... и западной... культурно-цивилизационной моделями" (11). Не в лоб, так по лбу. Ей богу, лишь множеством слов отличается этот текст от четкой формулы "антитеза Европе" в исходном эссе. Но разве об этом был спор, ради этого копья ломались?

Только ведь идиот мог "приписать" солидному ученому мысль "о начале русской истории с Ивана Грозного", когда любой школьник знает, что началась она полутысячелетием раньше. Поскольку уважаемый А.А. едва ли, как говорят в Одессе, держит вас за идиота, приходится допустить, что он лишь делает вид, что не понял смысл вашего возражения. Совершенно очевидно, однако, другое - ответа на спорный вопрос у него НЕТ!.

И вот итог спора (который весь, заметьте, происходил еще при жизни А. А. Пелипенко): начав с задорной реплики «Не было никаких московских  Афин!», в конечном счете оппонент СОГЛАСИЛСЯ с вами, что Россия времен европейского столетия никакой «антитезой Запада» НЕ БЫЛА. Можно было спросить: почему не не была. Но об этом вы уже написали.

 Я остановился, быть может, слишком подробно, на случае А.А.Пелипенко потому, что речь в  нем шла об абсолютном скептицизме, о том, что математики называют «в пределе». Ирония в этом случае в том, что такой, доведенный до абсурда нигилизм нечаянно ПОДТВЕРДИЛ гипотезу, которую намеревался разгромить ваш оппонент.

А. Л:  Спасибо, Юра. Закончить хочу без иронии. Понятно, что отвечал  Юра не одному Пелипенко, но в его лице всему евроскептическому сообществу. Я буквально, переворошил всю историю русской государственности, чтобы сделать этот ответ убедительным. Не для одних нигилистов, но, что для меня важнее, для читателей, которых пригласил в судьи нашего спора. Так что подождем их суда.

Ю.В: Согласен, Александр Львович! В добрый путь, к читателю.