Все записи
МОЙ ВЫБОР 07:01  /  18.08.20

166просмотров

Введение к первому тому трилогии "​​Россия и Европа. 1462-1921"​

+T -
Поделиться:

 Более пятисот лет центральная проблема в определении Европы состояла в том, включать или исключать из неё Россию.

​                                                                                                                               Норман Дэвис

Сентябрь-октябрь 2000 года посвятил я обсуждению в Москве своей незадолго до того опубликованной книги «Россия против России». Тем более казалось мне такое обсуждение необходимым, что книга была написана в жанре, если можно так выразиться, предостережения.​ В том, если хотите, жанре, в каком написаны последние перед Крымской войной письма Петра Яковлевича Чаадаева или «Национальный вопрос в России» Владимира Сергеевича Соловьев​В книге больше 350 страниц, но если попытаться дать читателю представление о ней в нескольких фразах, звучали бы они, наверное, так. «Чему обязана российская культурная элита своим упадком? Совсем еще недавно, при Горбачеве,она была сильна.На поддержке партийной интеллигенции он до Августа 1991 года только и держался. Подумайте, Саша Гельман был членом Политбюро! Так что же? Оттолкнула она от себя массы после революции августа 1991-го? Вступила из-за этого в XXI столетие безнадежно расколотой – в этом причина? ​

Неверно, – отвечает подробное исследование грехопадения, если можно так выразиться, российской культурной элиты. Это старая история. Произошло это из-того, что в определенный исторический момент, столетие назад, утратила она отвращение к самодержавию. Поэтому, едва на сцене появляется призрак самодержавия, спешит она примириться с ним. Никто ведь еще не заставляет ее это делать, скажем, сейчас, в 2000 году, но она уже торопиться передать еще только мерцающему самодержавию ответственность за судьбу страны. О том, собстсвенно, и предостерегал я читателей, что этот зародыш неминуемо превратится, если так все пойдет и дальше, в полноценное удушающее самодержавие.

Началось это еще после эпохального поражения в декабре 1825 года одного из самых интеллектуально одаренных поколений российской культурной элиты, пушкинского, когда наследники предали его. Попросту отказались от отвращения к самодержавию, накопленного за царствование Александра I, длившегося целое поколение и включавшего проекты реформ, отправленные в корзину, Отечественную войну и путь с боями по Европе до Парижа. Отказались -- и напридумывала массу оправданий своего предательства, касавшихся главным образом того, что Россия НЕ Европа. Мы скоро услышим их, эти оправдания, здесь.

Но и тогда, по свежим следам, заметил их П.Я. Чаадаев – и предупредил о последствиях: «Новые учителя хотят водворить на русской почве новый моральный строй, нимало не догадываясь, что, обособляясь от европейских народов морально, мы тем самым обособляемся от них политически и раз будет порвана наша братская связь с великой семьей европейской, ни один из этих народов не протянет нам руки в минуту опасности».

Это было, конечно, в первую очередь в адрес славянофилов, дошедших до утверждения, что Россия есть особая, противостоящая Европе цивилизация и ценности её поэтому принципиально неевропейские. Но касались они и другой ее части, западнической, которая соглаcилась с тем, что сосуществование с правящим самодержавием – судьба России. Повела себя, другими словами, как пассажирка поезда, локомотив которого ведут чуждые ей и ненадежные люди. Не догадываясь, что раньше или позже машинисты эти обязательно обрушат поезд в пропасть.

Кому-то покажется странным, что образом этим обязан я одному из романов Анны Берсеневой (*«Созвездие стрельца»), которые сегодняшняя культурная элита почему -то не принимает всерьез. И хотя речь в нем не о XIX веке, а о наших днях, контекст, представьте себе, не очень далек от чаадаевского Но это к слову. Важно для нас то, что с момента, о котором писал Чаадаев, культурная элита отказалась от собственной стратегии – как по отношению к власти, так и по отношению к Европе Вот откуда её сегодняшнее бессилие. Сейчас, когда России в очередной раз предстоит выбор исторического пути, остерегайтесь повторить роковую ошибку предшественников. Таков примерно был смысл предостережения (не забывайте, что писалось все это по следам обсуждения в 2000 году). ​

Я понимаю, что несколько выжатых досуха фраз крадут у мысли и глубину аргументации и живость реальных деталей. Но по крайней мере читатель теперь знает, о чем был спор.

РЕАКЦИЯ ВЫСОКОЛОБЫХ

А был он долгий и трудный. В итоге, сколько я могу судить, большинство собеседников в многочисленных аудиториях, к которым я обращался, – и в дюжине академических институтов и семинаров, и в печати, и в радиодискуссиях, и даже по телевидению – со мною не согласилось. И вовсе не потому, что подвергло сомнению достоверность приведенных в книге фактов или серьезность аргументов. Напротив, книга вроде бы почти всем, включая многих оппонентов, понравилась – за объективность. Разногласия уходили куда глубже. Большинство собеседников попросту отказалось представить себе Россию органической, неотъемлемой частью Европы. Такой же, допустим, как сегодняшняя Германия. Обнаружилось, другими словами, что в споре между пушкинским поколением и предавшими его наследниками постсоветская культурная элита – на стороне наследников. И моральное обособление России от Европы для неё по-прежнему sine qua non.

​Соображения были самые разные – от тривиальных до высоко рафинированных. Одни, например, недоумевали по поводу того, как нелепо выглядел бы российский слон в тесной посудной лавке Европы, которую еще Константин Леонтьев пренебрежительно назвал когда-то всего лишь «атлантическим берегом великого Азиатского материка». Другим казалось унизительным, что «народу-богоносцу» следует стремиться в душную, приземленную, бездуховную Европу. Третьи полагали, что именно после 1825 года Россия как раз и сосредоточилась на поисках своего подлинного национального характера и, что поделаешь, если поиски эти как раз и выяснили её неевропейский характер?

​Четвертые шли еще дальше, цитируя того же Леонтьева, завещавшего,что «России надо совершенно сорваться с европейских рельсов и выбрав совсем новый путь, стать во главе умственной и социальной жизни человечества». Или современного московского философа (Вадима Межуева, мир праху его!), уверенного, что «Россия, живущая по законам экономической целесообразности, вообще не нужна никому в мире, в том числе и ей самой». Ибо и не страна она вовсе, но «огромная культурная и цивилизационная идея».

​Ну как было с этим спорить? Тут ведь совершенно очевидно говорило уязвленное национальное самолюбие. Куда денешься, отвечал я на цитаты цитатой. Не знаю, почему она мне запомнилась. Итальянка Александра Ричи саркастически описывала такие же примерно речи немецких тевтонофилов веймарских, если память мне не изменяет, времен. И звучали они так: «Германские девственницы девственнее, германская преданность самоотверженнее и германская культура глубже и богаче, чем на материалистическом Западе и вообще где бы то ни было в мире».

​Не забудем, однако, комментировал я цитату, во что обошлись Германии эти высокомерные речи, это, говоря словами Владимира Сергеевича Соловьева, «национальное самообожание». Не пришлось ли ей из-за него пережить три (!) национальные катастрофы на протяжении одного ХХ века – в 1918, в 1933 и в 1945-м? И горьким был для неё хлеб иностранной оккупации.

​Нет, я не думаю, что история чему-нибудь научила немецких тевтонофилов. Они и сейчас, наверное, ораторствуют друг перед другом в захолустных пивнушках о превосходстве своей страны над Европой (а в лице «Альтернативы для Германии» выплескиваются порою и на площади). Но вопреки затасканному клише, что история ничему не учит, Германию она все-таки в принципе кое-чему научила. По крайней мере, тому, что место державникам в пивнушках, а не в академических институтах. Короче, Германия безоговорочно признала себя Европой, а своих тевтонофилов маргинализовала. И судьба её изменилась словно по волшебству.

​Но разве меньше швыряло в ХХ веке из стороны в сторону Россию? Разве не приходилось ей устами своих поэтов и философов прощаться с жизнью? Вспомним хоть душераздирающие строки Максимилиана Волошина:

​С Россией кончено... На последях

​Её мы прогалдели, проболтали, ​

Пролузгали, пропили, проплевали, ​

Замызгали на грязных площадях.

​Вспомним и отчаянное восклицание Василия Розанова: «Русь слиняла в два дня, самое большее в три... Что же осталось-то? Странным образом, НИЧЕГО». Не холодеет у вас от этих слов сердце?

​Так почему же и три поколения спустя после этого страшного приговора, даже после того, как наследница «слинявшей» розановской Руси, советская сверхдержава, опять «слиняла» в августе 91-го – и, заметим, точно так же, как её предшественница, в два дня, самое большее в три, – почему и после всего этого Россия ничему, в отличие от Германии, не научилась? Не отправила своих славянофильствующих из академических институтов в пивнушки? И в результате по-прежнему отказывается признать себя Европой, опять отвечая на простые вопросы все той же высокомерной риторикой. Ведь дважды уже – в одном лишь столетии дважды! – продемонстрировала эта риторика свою эфемерность, никчемность. Немыслимо оказалось, руководясь ею, уберечь страну от гигантских цивилизационных обвалов, от «национального самоуничтожения», говоря словами того же Соловьева. ​

ПРОБЛЕМА ГАРАНТИЙ ​

Готов признать, что погорячился. Не следовало, конечно, вступать в столь жестокую полемику с высоколобыми из академических институтов. С другой стороны, однако, очевидно ведь: те немногие из них, кто не согласен со своими славянофильствующими коллегами, не нашли аргументов, способных их переубедить. И потом, очень уж нелепо и провокационно звучали заклинания этих славянофильствующих – на фоне разоренной страны – в момент, когда её будущее зависит от того, сумеет ли она обрести, подобно Германии, европейскую идентичность.

​Пожалуй, единственным мне оправданием служит то, что в аудиториях без академических претензий (или откровенно враждебных) – мне ведь пришлось защищать свою книгу и перед семинаром, высшим авторитетом которого является знаменитый тогда ниспровергатель Запада и «малого народа» Игорь Шафаревич, и дискутировать на «Эхе Москвы» с секретарем ЦК КПРФ по идеологии – апеллировал я исключительно к здравому смыслу. Примерно так.

​Вот сидим мы здесь с вами и совершенно свободно обсуждаем самые, пожалуй, важные сегодня для страны вопросы. В частности, почему и после трагедии 17 года Россия снова – по второму кругу – забрела в тот же неевропейский исторически​й тупик, выйти из которого без новой катастрофы оказалось невозможно. И, что еще актуальнее, почему и нынче, судя по вашим возражениям, готова она пойти все тем же неевропейским путём – по третьему кругу? Задумались ли вы когда-нибудь, откуда он, этот исторический «маятник», два страшных взмаха которого вдребезги разнесли сначала белую державу царей, а затем и её красную наследницу?

​Не правда ли, продолжал я, здесь монументальная, чтоб не сказать судьбоносная, загадка? Не имея возможности свободно её обсуждать, как мы её разгадаем? А не разгадав, сможем ли предотвратить новый взмах рокового «маятника»? Так вот я и спрашиваю, есть ли у нас с вами гарантии, что, скажем, и через десять лет или через двадцать сможем мы обсуждать эту нашу жестокую проблему так же свободно, как сегодня? Нет гарантий? Тогда объясните мне, почему в Европе они есть, а у нас их нету? Что же и есть в конечном счете политическая модернизация, опуская все сложности её институциональной аранжировки, если не самые элементарные, но неотменимые – при любом начальстве – гарантии от его произвола? И что на самом деле мешает нам стремиться стать частью этой «Европы гарантий»? ​

«КЛИМАТИЧЕСКАЯ» ЗАКАВЫКА ​

Признаться, вразумительных ответов на эти элементарные вопросы я так и не получил. Если не считать, конечно, темпераментных тирад профессора В.Г. Сироткина (и его многочисленных единомышленников). Два обстоятельства, полагают они, закрывали (и закрывают) России путь в Европу – климат и расстояния. Прежде всего «приполярный характер климата: на обогрев жилищ и обогрев тела (еда, одежда, обувь) мы тратим гораздо больше, чем европеец. У того русской зимы нет, зато на 80 % территории Франции и 50% Германии растет виноград. Добавим к этому, что 70% территории России – это вариант ‘Аляски’, [где] пахотные культивированные земли занимают всего 13-15% (в Голландии, например, культивированных земель, даже если на них растут тюльпаны, – 95%)». Та же история с расстояниями: «второе базовое отличие от Европы – то, что там 10 км., в Европейской России – 100, а в Сибири и все 300». Иначе говоря, география это судьба.

​Все вроде бы верно. Опущена лишь малость. Россия в дополнение ко всему сказанному еще и богатейшая страна планеты. И черноземы у неё сказочные, и пшеница лучшая в мире, и лесов больше, чем у Бразилии, Индии и Китая вместе взятых, и недра – от нефти и газа до золота и алмазов – несказанно богаты. Сравнить ли её с Японией, недра которой вообще пусты? Или с Израилем, где при вековом господстве арабов были одни солончаки да пустыни? Но ведь ни Японии, ни Израилю не помешала неблагодарная география обзавестись гарантиями от произвола власти. При всех климатических и прочих отличиях от Европы умудрились они как-то стать в известном смысле Европой. Так может, не в винограде и не в тюльпанах здесь дело?

​И вообще популярный миф будто холодный климат мешает России конкурировать с соперницами, к которым география благосклонна, на равных относится скорее к доиндустриальной эре, ко временам Монтескье. В современном мире северные страны более чем конкурентоспособны. Сравните, допустим, утонувшую в снегах Норвегию (ВВП на душу населения 37, 200 долларов) с солнечной Аргентиной (7, 170). И даже ледяная Исландия (27, 410) намного перегнала жаркий Ливан (4,700). А сравнивать, скажем, холодную Швецию (23,750) с горячей Малайзией (3,890) и вовсе не имеет смысла. ​А что до российских расстояний, то, сколько я знаю, гигантские пространства между Атлантическим и Тихоокеанском побережьями едва ли помешали Соединенным Штатам добиться гарантий от произвола власти. Коли уж на то пошло, то несмотря на умопомрачительные – по европейским меркам – расстояния США оказались в этом смысле Европой задолго до самой Европы. Короче, похоже, что «расстояния» имеют такое же отношение к европейскому выбору России, как апельсины или тюльпаны. ​

Другими словами, суть спора с В.Г. Сироткиным (я говорю здесь о нем лишь как о самом красноречивом – и доступном каждому -- из представителей «климатического» обоснования неевропейского характера русской государственности), сводится на самом деле к тому, определяет ли география судьбу страны. Сироткин уверен, что определяет. Рассуждения об «азиатском способе производства» и об «азиатско-византийской надстройке» пронизывают его статьи и речи.

​Что, однако, еще знаменательнее, именно на этих рассуждениях и основывает он свои политические рекомендации: «рынок нужен... но не западно-европейская и тем более не американская его модель, а своя, евразийская (по типу нэпа) – капитализма государственного. Без деприватизации здесь, к сожалению для многих, не обойтись. Была бы только политическая воля у будущих государственников».

СТАРИННЫЙ СПОР ​

Что сильнее всего удивило меня, однако, в реакции большинства моих оппонентов, это практически полное её совпадение с вердиктом классической западной историографии. Два десятилетия назад, когда я готовил к изданию в Америке очень еще приблизительную версию этой книги – ей впервые предстояло тогда увидеть свет под названием The Origins of Autocracy, – споров о природе русской политической традиции было куда больше. Но и ситуация выглядела куда яснее.

​На одной стороне баррикады стояли корифеи западной историографии, единодушно настаивавшие на том же, что защищает сегодня Сироткин, на патерналистском, ордынском или византийском характере русской государственности. Между собою они расходились, конечно. Если Карл Виттфогель или Тибор Самуэли вслед за Марксом утверждали, что политическая традиция России по происхождению ордынская, то Арнольд Тойнби был, напротив, уверен, что она византийская, а Ричард Пайпс и вовсе сравнивал ее с эллинистическим Египтом. Но в главном все они держались одного мнения: Россия унаследовала свою политическую традицию от восточного деспотизма. ​Имея в виду, что по другую сторону баррикады стояли историки советские, которые столь же единодушно, хотя и не очень убедительно, настаивали на европейской природе русской государственности, непримиримость обеих позиций была очевидна.

Что изменилось сейчас? Непримиримость, конечно, осталась. Парадокс лишь в том, что классики западной историографии неожиданно получили мощное подкрепление. Большинство высоколобых в свободной постсоветской​ России встало ни их сторону. Сложился международный консенсус, гласящий на разных языках (в том числе, как видим, и на русском), что Россия НЕ Европа. Прав оказался Георгий Петрович Федотов в своем удивительном пророчестве, что, «когда пройдет революционный и контрреволюционный шок, вся проблематика русской мысли будет стоять по-прежнему перед новыми поколениями России».

Старинный спор славянофилов и западников, волновавший русскую культурную элиту на протяжении пяти поколений, и впрямь возродился. И опять упускают из виду обе стороны, что спор их решения не имеет. Ибо намного важнее всех их непримиримых противоречий глубинная общность обеих позиций: и те и другие абсолютно убеждены, что у России есть лишь одна политическая традиция – патерналистская (назовите её хоть евразийской или ордынской, или византийской). Несмотря даже на то, что консенсус этот откровенно противоречит фактам русской истории, в которой, как я сейчас попытаюсь показать, патерналистская и европейская традиции не только живут как две души в душе одной, но и борются между собою насмерть.