Все записи
МОЙ ВЫБОР 05:38  /  25.08.20

157просмотров

Введение к первому тому трилогии "​​Россия и Европа. 1462-1921"​

+T -
Поделиться:

 Глава 4 (окончание)

ЗАВЕТ ФЕДОТОВА

И не потому вовсе не объясняет, что лидерам неоевразийства недостает таланта или эрудиции. Напротив, множество их книг и статей обличают эрудицию недюжинную. Причина другая. Точнее всех, по-моему, сказал о ней тот же Федотов: «Наша история снова лежит перед нами, как целина, ждущая плуга... Национальный канон, установленный в XIX веке, явно себя исчерпал. Его эвристическая и конструктивная ценность ничтожны. Он давно уже звучит фальшью, [а] другой схемы не создано. Нет архитектора, нет плана, нет идеи». Вот же в чем действительная причина неконструктивности идей наших неоевразийцев: они продолжают работать в ключе все того же архаического «канона», об исчерпанности которого знал еще в 1930-е Федотов, повторяют зады все того же международного консенсуса, что завел в тупик не одно поколение российских и западных историков.

На самом деле «канон» этот всемогущ у них до такой степени, что способен «превращать» современников в собственную противоположность, независимо даже от их воли или намерений. Очень хорошо здесь видно, как антикварный «канон», по сути, лишает сегодняшних акторов на политической сцене свободы выбора. Разумеется, перед нами чистой воды исторический фатализм. Но разве не точно так же рассуждали Виттфогель или Тойнби, выводившие, как увидит читатель, политику советских вождей непосредственно из художеств татарских ханов или византийских цезарей?

Федотов, однако, предложил и выход из этого заколдованного круга. «Вполне мыслима, – писал он, – новая национальная схема [или, как сказали бы сегодня, новая парадигма национальной истории]». Только нужно для этого заново «изучать историю России, любовно вглядываться в её черты, вырывать в её земле закопанные клады». Вот же чего не сделали неоевразийцы, и вот почему оказались они в плену консенсуса.

Между тем первой последовала завету Федотова замечательная плеяда советских историков 1960-х (А.А. Зимин, С .О. Шмидт, А.И. Копанев, С.М. Каштанов, Н.Е. Носов. Д.П. Маковский). В частности, обнаружили они в заброшенных архивах, документальные доказательства не только мощного хозяйственного подъема в России первой половины XVI века, внезапно и катастрофически оборванного самодержавной революцией Грозного. И не только вполне неожиданное становление крупной крестьянской собственности. Самым удивительным в этом заново вырытом «кладе» был совершенно европейский характер Великой реформы 1550-х, свидетельствоваший о несомненном наличии в тогдашней России того, что С.О. Шмидт обозначил в свое время как «абсолютизм европейского типа».

Мы, конечно, очень подробно поговорим обо всем этом в книге. Сейчас подчеркнем лишь историческое значение бреши, пробитой уже в 1960-е в окаменевшей догме консенсуса. Чтоб представить себе масштабы этого «клада», однако, понадобится небольшое историческое отступление.

РУСЬ И РОССИЯ

Никто, сколько я знаю, не оспаривает, что в начале второго христианского тысячелетия Киевско-Новгородский конгломерат варяжских княжеств и вечевых городов воспринимался в мире как сообщество вполне европейское. Доказывается это обычно династическими браками. Великий князь Ярослав, например, выдал своих дочерей за норвежского, венгерского и французского королей (после смерти мужа Анна Ярославна была правительницей Франции). Дочь князя Всеволода вышла замуж за германского императора Генриха IV. И хотя впоследствии они развелись, но факт, что современники считали брак этот делом вполне обыденным, говорит сам за себя.

Проблема лишь в том, что Русь, в особенности после смерти в 1054 году Ярослава Мудрого, была сообществом пусть европейским, но еще протогосударственным. И потому нежизнеспособным. В отличие от сложившихся европейских государств, которые тоже оказались, подобно ей, в середине XIII века на пути монгольской конницы (Венгрии, например, или Польши), Русь просто перестала существовать под её ударами, стала западной окраиной гигантской степной империи. И вдобавок, как напомнил нам Пушкин, «татаре не походили на мавров. Они, завоевав Россию, не подарили ей ни алгебры, ни Аристотеля».

Спор между историками идет поэтому лишь о том, каким именно государством вышла десять поколений спустя Москва из-под степного ярма. Я, конечно, преувеличиваю, когда говорю «спор». Консенсус мировой историографии безапелляционно утверждает, что Россия вышла из-под ига ордынским монстром. Вышла наследницей вовсе не своей собственной исторической предшественницы, европейской Руси, а чужой монгольской Орды. Приговор историков, иначе говоря, был такой: вековое иго коренным образом изменило саму цивилизационную природу страны, ее «генетический код», как сказали бы сейчас, европейская Русь превратилась в азиатскую Московию. В Китае оно ничего не изменило, в Иране не изменило, даже в государствах Средней Азии, тоже завоеванных монголами, не изменило, только на Руси изменило. Уникально слабый какой-то, согласитесь, был у Руси «генетический код».

Пожалуй, язвительнее других сформулировал эту предполагаемую разницу между Русью и Московией Карл Маркс. «Колыбелью Московии, – писал он со своей обычной фирменной афористичностью, – была не грубая доблесть норманнской эпохи, а кровавая трясина монгольского рабства... Она обрела силу, лишь став виртуозом в мастерстве рабства. Освободившись, Московия продолжала исполнять свою традиционную роль раба, ставшего рабовладельцем, следуя миссии, завещанной ей Чингизханом... Современная Россия есть не более, чем метаморфоза этой Московии».

К началу ХХ века версия о монгольском происхождении России стала в Европе расхожей монетой. Во всяком случае знаменитый британский географ Халфорд Макиндер, прозванный «отцом геополитики», повторил её в 1904 году как нечто общепринятое: «Россия – заместительница монгольской империи. Её давление на Скандинавию, на Польшу, на Турцию, на Индию и Китай лишь повторяет центробежные рейды степняков». И когда в 1914-м пробил для германских социал-демократов час решать, за войну они или против, именно на этот обронзовевший к тому времени стереотип и сослались они в свое оправдание: Германия не может не подняться на защиту европейской цивилизации от угрожающих ей с Востока русско-монгольских орд. И уже как о чем-то не требующем доказательств рассуждал, оправдывая нацистскую агрессию, о «русско-монгольской державе» Альфред Розенберг в злополучном «Мифе ХХ века». Короче, несмотря на колоссальные и общепризнанно европейские явления Пушкина, Толстого или Чайковского, Европа по-прежнему воспринимала Россию примерно так же, как Блистательную Порту. То есть как чужеродное, азиатское тело.

Самое удручающее, однако, в том, что нисколько не чужды были этому оскорбительному Стереотипу и отечественные мыслители и поэты. Крупнейшие наши историки, как Борис Чичерин или Георгий Плеханов – чистой воды западники, заметьте, – тоже ведь находили главную отличительную черту русской политической традиции в азиатском деспотизме. И разве не утверждал страстно Александр Блок, что «азиаты мы с раскосыми и жадными очами»? И разве не повторял почти буквально жестокие инвективы Маркса – и Розенберга – родоначальник евразийства князь Николай Трубецкой, утверждая, что «Русский царь явился наследником монгольского хана. ‘Свержение татарского ига’ свелось... к перенесению ханской ставки в Москву... Московский царь [оказался] носителем татарской государственности»? И разве не поддакивал им всем уже в наши дни Лев Гумилев?

В такой, давно уже поросший тиной омут и бросили камень историки-шестидесятники. Так вот, первый вопрос на засыпку – как говорили в мое время студенты – откуда в дебрях «татарской государственности», в этом «христианизированном татарском царстве», как называл Московию Николай Бердяев, взялась вдруг Великая реформа 1550-х, заменившая феодальных «кормленщиков» не какими-нибудь евразийскими баскаками, но вполне европейским местным самоуправлением и судом «целовальников» (присяжных)?

Пусть говорили шестидесятники еще по необходимости эзоповским языком, пусть были непоследовательны и не уверены в себе (что, естественно, когда ставишь под вопрос мнение общепринятое, да к тому же освященное классиками марксизма), пусть не сумели выйти на уровень философского обобщения своих собственных ошеломляющих открытий, не сокрушили старую парадигму. Но бреши пробили они в ней зияющие. Достаточные, во всяком случае, для того, чтоб, освободившись от гипноза 150-летней догмы, подойти к ней с открытыми глазами.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ КОНТРРЕФОРМА

К сожалению, их отважная инициатива не была поддержана ни в советской историографии, ни в западной (где историки вообще узнали об их открытиях из ранней версии моей книги). Я не говорю уже о том, что консенсус отнюдь не собирается умирать. Уж очень много вложено в него за десятилетия научного, так сказать, капитала и несметно построено на нем ученых репутаций. Сопротивляется он поэтому отчаянно. В свое время я испытал силу этого сопротивления, когда буквально со всех концов света посыпались на мою Тhe Origins of Autocracy суровые большей частью рецензии (я еще расскажу о них подробно в Заключении этой книги).

Но еще очевиднее сказалась мощь старой парадигмы в свободной России, где цензура уже не мешает, а открытия шестидесятников по-прежнему не осмыслены, где интеллектуальная реформа 60-х оказалась подавлена неоевразийской контрреформой и историческая мысль все еще пережевывает зады «старого канона». Вот лишь один пример. В 2000 году вышла в серии «Жизнь замечательных людей» первая в Москве серьезная монографическая работа об Иване III. Ее автор Николай Борисов объясняет свой интерес к родоначальнику европейской традиции России, ни на йоту не отклоняясь от консенсуса: «при диктатуре особое значение имеет личность диктатора... Именно с этой точки зрения и следует оценивать... государя всея Руси Ивана III». Хорош «диктатор», дозволявший – в отличие, допустим, от датского короля Христиана III или английского Генриха VIII – проклинать себя с церковных амвонов и в конечном счете потерпевший жесточайшее поражение от церковной иерархии! Но автор, рассуждая о «евразийской монархии», идет дальше. Он объявляет своего героя «родоначальником крепостного строя» и, словно бы этого мало, «царем-поработителем». Как еще увидит читатель, даже самые дремучие западные приверженцы консенсуса такого себе не позволяли.

ПРОСТОЕ СРАВНЕНИЕ

Между тем особенно странно выглядит всё это именно в России, чьи историки не могут ведь попросту забыть о Пушкине, европейском поэте par exellence. И вообще обо всем предшествовавшем славянофильской моде последних трех четвертей XIX века европейском поколении, к которому принадлежал Пушкин. О поколении, представлявшем всё, что было «талантливого, образованного, знатного, благородного и блестящего в России». Это точка зрения Герцена. Другая, контрреформистская, и, кажется, сегодня более успешная, пытается свести все декабристское движение к довольно противной «Русской Правде» полковника Пестеля. Кому верить?

Ответить просто: решительно ведь невозможно представить себе, скажем, декабриста Сергея Трубецкого декламирующим, подобно Достоевскому, на тему «единый народ-богоносец – русский народ». Или Михаила Лунина – рассуждающим, как Бердяев, о «славянской расе во главе с Россией, которая призывается к определяющей роли в жизни человечества». Не только не было, не могло быть ничего подобного у пушкинского поколения. Там, где у славянофильствующих «империя», у декабристов была «федерация». Там, где у тех «мировое величие и призвание», у них было нормальное европейское государство – без крестьянского рабства и произвола власти. Там, где у тех «мировое одиночество России», у них, вспомним Чаадаева, «братская связь с великой семьей европейской». Короче, европеизм был для пушкинского поколения естественным, как дыхание (а Пестель?—спросите вы. Что ж, «в семье не без урода).

Достаточно ведь просто сравнить его с культурной элитой поколения Достоевского, чтоб убедиться – даже общей почвы для спора быть у них не могло. Ну можете ли вы, право, представить себе обстоятельства, при которых нашли бы общий язык Кондратий Рылеев, не убоявшийся виселицы ради русской свободы, и Константин Леонтьев, убежденный, что «русский народ специально не создан для свободы»? И как не задать, наблюдая этот потрясающий контраст, второй вопрос на засыпку: да откуда же, помилуйте, взялось в этом «ордынском царстве» такое совершенно европейское поколение, как декабристы.

Очевидно, впрочем, и то, ЗАЧЕМ сосредоточивают внимание читателя на Пестеле контрреформаторы. С моей точки зрения, совпадающей с герценовской, затем, чтобы отвлечь его от главного, от роли декабристов в русской истории. Она, эта роль, между тем бьет в глаза. Именно они впервые точно сформулировали повестку дня всего последующего столетия петровской России – освобождение крестьян и конституционная монархия. Только при соблюдении этих условий могла она сохраниться – и сохранить Россию. Увы, духу хватило лишь на полдела. Самодержавие торчало, как ржавый гвоздь, до последней минуты – и сломалось, утащив за собой в пропасть петровскую Россию. Вот когда аукнулась российской культурной элите ее предательство.

                                                               Продолжение следует