Все записи
МОЙ ВЫБОР 07:33  /  16.09.20

243просмотра

Конец европейского столетия в России. Часть первая

+T -
Поделиться:

Глава первая (окончание)

СЛУЧАЙ КАРАМЗИНА

Вернемся на минуту к Карамзину – и мы в этом убедимся. Карамзин отказался от суждения о Грозном. Царь Иван не вмещался в его схему необходимости – и благодетельности – самодержавия для России, и Карамзин по сути капитулировал перед сложностью темы. «Характер Иоанна, героя добродетели в юности и неистового кровопийцы в летах мужества и старости, – воскликнул он в сердцах, – есть для ума загадка». И ни в одной ученой голове не родился почему-то самый простой, по детски бесхитростный, но, право же, такой естественный для любознательного ума вопрос: а что было бы с Россией, со всеми последующими её поколениями, включая и наше, «если бы» загадочный Иоанн этот не перенес болезни, которая и в самом деле едва не свела его в марте 1553 года в могилу, и таким образом не успел превратиться из «героя добродетели» в «неистового кровопийцу»?

Мы знаем, почему советские, скажем, эксперты не задали себе этот простой вопрос: он не влезал в их догму. Ну как же, возникла в середине XVI века историческая необходимость в завоевании Прибалтики – и впрямь ведь нужен был России выход к морю. И потому, умри даже Иоанн «героем добродетели», всё равно нашелся бы какой-нибудь другой «неистовый кровопийца», который столь же решительно бросил бы страну в эту «бездну истребления» (как вынужден был сквозь зубы назвать Ливонскую войну даже самый непримиримый из апологетов Грозного академик Р.Ю. Виппер). Я не говорю уже о том, что сильно отдает от такого ответа обыкновенным историческим фатализмом.

Возникла, видите ли, такая необходимость – и не нам, стало быть, судить Грозного за то, что он оказался прилежным её исполнителем. Действительная проблема, однако, в том, что это вообще не ответ. Ибо никто еще не объяснил, возник ли у Москвы в середине XVI века хотя бы отдаленный ШАНС воспользоваться этой необходимостью? И по какой такой причине оказалась она более настоятельной, нежели очевидная для всякого непредубежденного наблюдателя необходимость защитить страну от непрекращающихся набегов крымского хищника? И тем более от претензий султана рассматривать Россию как свою данницу?

Ведь и стремлением добиться выхода к морю оправдать эту завоевательную авантюру невозможно. Хотя бы потому, что еще 12 мая 1558 года после первого же штурма Нарва сдалась русским войскам, и первоклассный порт на Балтике был таким образом России обеспечен. Но в чем же, скажите, состояла после этого необходимость воевать еще 23 года? Так вот, этих кошмарных 23 лет, бессмысленно потраченных на разорение страны, на террор, на нелепую попытку обрести статус мировой державы, их-то как раз и можно было избежать, возглавляй тогда страну вместо «неистового кровопийцы» лидер, продолжавший осторожную, взвешенную политику его деда? Поскольку нет у экспертов ответов на эти вопросы (и, что еще хуже, они просто не приходили им в голову), то не разумно ли в этом случае действительно спросить, что было бы с Россией, не доживи «герой добродетели» до превращения в «неистового кровопийцу»?

РЕАБИЛИТИРУЯ СОСЛАГАТЕЛЬНОЕ НАКЛОНЕНИЕ

Еще более очевидно станет это, если мы примем во внимание те нереализованные исторические возможности, что были безжалостно перечеркнуты ЭТОЙ ЧУДОВИЩНОЙ МЕТАМОРФОЗОЙ царя Ивана. Вернемся на минуту в эпоху его деда. Описывая её, эксперт, конечно, заметит, что церковная Реформация победила в XVI веке во всех без исключения североевропейских странах и лишь в соседней с ними России она потерпела поражение. Почему?

НЕ ЗАБУДЕМ, ЧТО ПРАКТИЧЕСКИ, В ГРУБО МАТЕРИАЛЬНОМ СМЫСЛЕ ПОБЕДА ЦЕРКОВНОЙ РЕФОРМАЦИИ ОЗНАЧАЛА, ЧТО И В ШВЕЦИИ, И В ДАНИИ, И В НОРВЕГИИ, И В ФИНЛЯНДИИ И ДАЖЕ В ИСЛАНДИИ ЗЕМЕЛЬНЫЙ ГОЛОД СЛУЖЕБНОГО ДВОРЯНСТВА БЫЛ К СЕРЕДИНЕ XVI ВЕКА УДОВЛЕТВОРЕН ЗА СЧЕТ КОНФИСКАЦИИ МОНАСТЫРСКИХ ЗЕМЕЛЬ.

И В РЕЗУЛЬТАТЕ ВОЕННО-ЦЕРКОВНЫЕ СОЮЗЫ В ЭТИХ СТРАНАХ РАСПАЛИСЬ, НАСЛЕДСТВЕННАЯ АРИСТОКРАТИЯ НЕ БЫЛА РАЗГРОМЛЕНА И КРЕПОСТНОЕ ПРАВО НЕ РАСПРОСТРАНИЛОСЬ ЗА ПРЕДЕЛЫ ЗЕМЕЛЬ, КОНФИСКОВАННЫХ У МОНАСТЫРЕЙ. В ОДНОЙ ЛИШЬ РОССИИ, КОТОРАЯ ПЕРВОЙ В ЕВРОПЕ НАЧАЛА ПРИ ИВАНЕ III ПОЛИТИЧЕСКУЮ КАМПАНИЮ ПО КОНФИСКАЦИИ МОНАСТЫРСКИХ ЗЕМЕЛЬ, сложилось все прямо противоположным образом. ВОЕННО-ЦЕРКОВНЫЙ СОЮЗ ВО ГЛАВЕ С ЦАРЕМ СОКРУШИЛ в ней политическую силу наследственной аристократии и КРЕПОСТНИЧЕСТВО ОКАЗАЛОСЬ ТОТАЛЬНЫМ. ТАК ПОЧЕМУ ЖЕ ВСЕ-ТАКИ Россия ОКАЗАЛАСЬ исключением из общего правила?

ЧЕСТНО ГОВОРЯ, Я НЕ ПОМНЮ, ЧТОБЫ КЛАССИКИ ЗАПАДНОЙ ИСТОРИОГРАФИИ КОГДА-ЛИБО ЗАДАВАЛИСЬ ТАКИМ ВОПРОСОМ. НЕ ЗАДАВАЛИСЬ ИМ И РОССИЙСКИЕ ИСТОРИКИ. НО ЕСЛИ БЫ ДАЖЕ И ЗАДАЛ ЕГО СЕБЕ, НАПРИМЕР, СОВЕТСКИЙ ЭКСПЕРТ, ОН СКОРЕЕ ВСЕГО ОТВЕТИЛ БЫ на него точно так же, как и на вопрос о причинах Ливонской войны, т.е. ссылкой на историческую необходимость. Либо, как сделал, допустим, Плеханов, в «Истории русской общественной мысли», сошлется на то, что, в отличие от её европейских соседей, в России господствовал азиатский деспотизм.

Правда, вынося свой приговор, Плеханов не обратил внимания на очевидное в нём противоречие. Ибо деспотизм означает тотальность государственной власти, в принципе не допускающей никаких других институтов, способных с нею конкурировать. А в России Ивана III такой конкурирующий институт как раз был. Более того, оказался он тогда настолько могущественней государственной власти, что нанёс ей в 1490-е решающее поражение. РЕЗУЛЬТАТОМ ЭТОГО ПОРАЖЕНИЯ КАК РАЗ И СТАЛА САМОДЕРЖАВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ ГРОЗНОГО ЦАРЯ.

Короче, все это выглядит скорее как попытка отделаться от вопроса, нежели как ответ на него. Отнесись мы к нему серьёзно, то единственный «факт», который мы сможем констатировать, состоял в том, что группы интересов, представлявшие в тогдашней России ПАТЕРНАЛИСТСКУЮ ТРАДИЦИЮ, оказались в 1490-е сильнее государственной власти (КОТОРАЯ СТОЯЛА ТОГДА НА СТОРОНЕ ТРАДИЦИИ ЕВРОПЕЙСКОЙ). И в принципе, имея в виду, что церковь была в ту пору единственным интеллектуальным центром страны, а светская интеллигенция находилась в состоянии зачаточном, поражение власти нисколько не удивительно. Просто некому оказалось тогда выработать конкурентоспособную идеологию Реформации, на которую власть могла бы опереться. А поскольку в те досамодержавные времена принципиальные политические споры решались еще в России не террором, а именно идеологическими аргументами, то победа церковников была в том десятилетии, собственно, предрешена.

Сам по себе, вырванный из исторического контекста «факт» этот ничего еще, однако, не говорит нам о том, почему всего лишь два поколения спустя, в поворотный момент русской истории, оказалась московская элита до такой степени антитурецкой ( и проевропейской), что для своего «поворота на Германы» Грозному пришлось буквально истребить её на корню. Это ведь тоже факт. И попробуйте объяснить его, не заметив еще одного факта, а именно стремительного возмужания светской интеллигенции на протяжении первой половины XVI века.

И едва заметим мы этот факт, как нам тотчас же станет ясно, что единственное, чего недоставало Ивану III для завершения Реформации в 1490-е – это её мощного идеологического обоснования. И именно оно было уже, КАК МЫ ЕЩЕ УВИДИМ, в Москве 1550-х создано. И поняв это, мы ничуть не удивимся всепоглощающему страху ПОБЕДИТЕЛЕЙ-ИОСИФЛЯН. Ибо окажись в момент, когда они утратили идеологическую монополию, на московском престоле государь масштаба Ивана III И ПРОДОЛЖИ ОН НАЧАТУЮ В КОНЦЕ XV ВЕКА ПОЛИТИКУ, неминуемо пришлось бы им распрощаться со своими драгоценными земными ( в буквальном смысле) богатствами – навсегда.

Именно для того, чтобы предупредить такое развитие событий, и нужно было им сохранить на престоле Ивана IV, легко внушаемого, ТРУСЛИВОГО, АМОРАЛЬНОГО и готового, в отличие от его великого деда, поставить интересы своего патологического честолюбия выше интересов страны. Это и впрямь стало в 1550-е исторической необходимостью – для СОБСТВЕННИКОВ МОНАСТЫРСКИХ ЗЕМЕЛЬ И ВРАГОВ РЕФОРМАЦИИ.

Для ставшей к тому времени на ноги светской – и нестяжательской – интеллигенции, однако, исторической необходимостью было нечто прямо противоположное. А именно возрождение реформаторской традиции Ивана III. И для этого московскому правительству действительно нужен был другой царь. Столкнулись здесь, короче говоря, две исторические необходимости. Исход этой схватки как раз и зависел от того, оправится ли Иван IV от смертельно опасной болезни. На беду России он оправился. Стране предстояла эпоха «неистового кровопийцы».

Видите, как далеко завело нас одно бесхитростное «если бы». И не такое уж оказалось оно детское. Навсегда осталась бы темной для нас без него основополагающая фаза вековой борьбы европейской и патерналистской парадигм в русской истории. Не одно лишь прошлое между тем, но и будущее страны зависело, оказалось на поверку, от нашего представления об этой фазе.

Не буду голословным, вот пример. В феврале 2005 года главный конкурент Г. О. Павловского в области политтехнологической экспертизы С. А. Белковский тоже дал пресс-конференцию, где во имя «тысячелетней традиции России» требовал восстановления в стране «Православия, Самодержавия и Народности». И опять-таки никто его не спросил, откуда, собственно, взялась эта «тысячелетняя традиция», которая служила ему главным аргументом для предлагаемого им переустройства современной России. Между тем одного рассмотренного здесь эпизода больше, чем достаточно, чтобы не осталось ни малейшего сомнения, что до самодержавной революции Грозного царя никакой такой «тысячелетней традиции» Православия, Самодержавия и Народности в России просто не существовало. И что опираются поэтому все его планы лишь на одну из древних традиций русской государственности, на холопскую, патерналистскую традицию, которая впервые победила в России – благодаря страху иосифлян и «неистовому кровопийце» – лишь в 1560-е, немедленно погрузив при этом страну в пучину разорения, террора и «духовного оцепенения».

Я отнюдь не хочу сказать, что Белковский, равно как и его конкурент, – специалисты в чем бы то ни было, кроме сиюминутной политтехнологии, и уж тем более русской истории. Их знание о ней совершенно очевидно не выходит за пределы советской средней школы. Но все-таки и в школьных учебниках, по которым они учились, представлена была, пусть и в мистифицированном виде, историческая экспертиза своего времени. И она, как видим – попробуйте не согласиться с Эрвином Чаргоффом – действительно была напрочь лишена мудрости.

Что же касается исторического фатализма, заключенного в привычном отрицании сослагательного наклонения в истории, то всё о нем знал – задолго до Чаргоффа – наш замечательный соотечественник Александр Иванович Герцен. Послушаем его.

«Мы ни в коей мере не признаем фатализма, который усматривает в событиях безусловную их необходимость – это абстрактная идея, туманная теория, внесённая спекулятивной философией в историю и естествознание. То, что произошло, имело, конечно, основание произойти, но это отнюдь не означает, что все другие комбинации были невозможны: они оказались такими лишь благодаря осуществлению наиболее вероятной из них – вот и всё, что можно допустить. Ход истории далеко не так предопределен, как обычно думают».

По всем этим причинам, если в следующий раз высокомерный эксперт станет при вас, читатель, декламировать, что история не знает сослагательного наклонения, спросите его: «А почему, собственно, нет?»

ПОПЫТКА ОПРАВДАНИЯ ЖАНРА

И все-таки жанр этой книги требует оправдания. Пока что я знаю лишь одно: она безусловно вызовет у экспертов удивление, чтоб не сказать отвращение. И в первую очередь потому, что переполнена этими самыми «если бы», которые, как слышали мы только что от Герцена, обладают свойством дерзко переворачивать все наши представления об истории с головы на ноги.

Я понимаю экспертов, я им даже сочувствую. Вот смотрите. Люди уютно устроились в гигантском интеллектуальном огороде, копают каждый свою грядку – кто XV век, кто XVII, а кто XX. Описывают себе факты «как они были», никого за оградой своего участка не трогают, все, что за пределами их грядки презрительно именуют «историософией» и смирились уже с последним унижением своей профессии: история учит только тому, что ничему не учит. Пусть уподобились они жильцам современного многоквартирного дома, которым нечего сообщить друг другу – у каждого своя жизнь и свои заботы. Зато живется им, сколько это вообще в наше время возможно, спокойно и комфортно. И вдруг является автор, который, грубо нарушая правила игры, заявляет, что интересуют его не столько факты истории «как они были» – в XV ли веке или в XX – сколько история эта КАК ЦЕЛОЕ, её сквозное действие, её общий смысл. Иными словами, как раз то, чему она УЧИТ.

Невозможно ведь удовлетворить такой интерес, не топча чужие грядки. Ибо как иначе соотнести поиск национальной – и цивилизационной, если хотите, – идентичности в постимперской, посткрепостнической и постсамодержавной России с аналогичным поиском в доимперской, докрепостнической и досамодержавной Москве? Согласитесь, что просто не могут эксперты не встретить в штыки такую беспардонную попытку вломиться в чужие грядки. И каждый непременно найдет в ней тысячу микроскопических ошибок – в том, что касается его конкретной грядки.

Что ж, ошибки в таком предприятии неизбежны. Но их ведь, если относятся они к отдельным деталям исторической картины, исправить их нетрудно. Разве в этом заключается главная сегодня опасность для исторической науки о России? Она в том, что с разделом исторического поля на комфортные грядки, история перестает работать. Поле попросту, как мы только что видели, зарастает чертополохом мифов. В результате мы сами лишаем себя возможности учиться на ошибках предшествовавших нам поколений.

И вот, пожалуйста, результат. В сегодняшних учебниках русской истории последний из наследников Грозного царя Иосиф Сталин неожиданно предстаёт, совсем как его прародитель в писаниях апологетов, образцовым менеджером страны, а вовсе не «неистовым кровопийцей». Оказывается, иначе говоря, что мучительный многовековой опыт Иванианы пропал даром. Во всяком случае никому даже в голову не приходит применить его к анализу возрождения мифа, оправдывающего тирана.

И касается это не только мелких сегодняшних приспособленцев, но и серьезных историков. Сошлюсь в заключение на опыт одного из лучших американских экспертов по России XVII века Роберта Крамми. Он, конечно, не ровня нашим «политологам». Крамми настоящий ученый, замечательный специалист по истории российской элиты. Вот суть его точки зрения. Российская элита была уникальна, не похожа ни на какую другую. С одной стороны, была она вотчинной, аристократической «и жила совершенно так же, как европейские её двойники, на доходы с земли, которой владела на правах собственности, и от власти над крестьянами, обрабатывавшими эту землю». С другой стороны, однако, «она была так же заперта в клетке обязательной службы абсолютному самодержцу, как элита Оттоманской империи. Вот эта комбинация собственности на землю... и обязательной службы делала московскую элиту уникальной».

В принципе у меня нет возражений. Я тоже исхожу из того, что политическая система, установившаяся после НАЧАЛА «МУТАЦИИ» РУССКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ, навязанной ей самодержавной революцией Ивана Грозного, была уникальна. Именно по этой причине и настаиваю я на принципиальном отличии русского Самодержавия как от европейского Абсолютизма (где, в частности, никогда не было обязательной службы), так и от оттоманского Деспотизма (где элита в принципе не могла трансформироваться в наследственную аристократию).

Единственное, что поразило меня в исторической схеме Крамми, – это хронология. Ведь на самом деле до середины XVI века обязательной службы в России не было и два столетия спустя она была отменена императрицей Екатериной. Употребляя критерий Крамми, получим, что русская политическая система была уникальна лишь на протяжении этих двух столетий. А до того? А после? Походила она тогда на своих «европейских двойников»? Или на элиту Оттоманской империи? В первом случае мы не можем избежать вопроса, почему вдруг оказалась она уникальной именно в XVI веке. Во втором, почему, в отличие от оттоманской элиты, сумела она все-таки вырваться из клетки обязательной службы.

Крамми между тем спокойно оставляет эти вопросы висеть в воздухе: чужая грядка. Пусть ломают себе над ними голову историки России XV века. Или XVIII. С графической точностью вырисовывается здесь перед нами опасность раздела исторического поля на грядки. История русской аристократии, которой занимается Крамми, и впрямь замечательно интересна (и мы еще поговорим о ней подробно). Но если и учит чему-нибудь его опыт, то лишь тому, что добровольно запираясь в такую же клетку, в какой, согласно ему, оказалась русская элита XVI-XVII веков, эксперт лишает себя возможности научить нас чему бы то ни было.

Кто спорит, исследования отдельных периодов – хлеб исторической науки. Но не хлебом единым жива она. В особенности в ситуации грандиозного цивилизационного сдвига, когда на глазах рушатся вековые представления об отечественной истории. Когда то, что вчера еще казалось общепринятым, на поверку оказывается ТРИВИАЛЬНЫМ ЗАБЛУЖДЕНИЕМ, А ТО, НА ЧТО НИКТО ВЧЕРА НЕ ОБРАЩАЛ ВНИМАНИЯ – РЕШАЮЩЕ ВАЖНЫМ, А ПОРОЮ И СМЕРТЕЛЬНО ОПАСНЫМ. В такой исторический момент эксперт обезоруживает себя патологическим ужасом перед сослагательным наклонением, который на самом деле есть не более, чем страх выйти из своей обжитой квартиры на непредсказуемую улицу. В результате события, периоды, факты искусственно вычленяются из исторического потока, рвутся связи, ломаются сквозные линии, смещаются акценты. Исчезает смысл, то самое, что Эрвин Чаргофф называет мудростью.

Я понимаю, что все эти аргументы нисколько не приблизили меня к определению жанра этой книги, где нерасторжимо переплелись факты «как они были» и их нетривиальные интерпретации, анализ и гипотезы, теория и авторская исповедь. Но может быть, в глазах читателя, по крайней мере, оправдали эти аргументы мой безымянный жанр.