Все записи
МОЙ ВЫБОР 06:44  /  2.10.20

440просмотров

Иосифляне и нестяжатели

+T -
Поделиться:

Деньги против барщины

До сих пор я пытался сфокусировать внимание читателей на одной главной мысли: вопреки постулату консенсуса ОБ ОДНОЛИНЕЙНОСТИ московской истории (Грозный как продолжатель Ивана III), самодержавная революция Грозного просто не могла быть продолжением государственного дела первостроителя. Мы видели, как она его разрушала. И разрушила. Дотла.

Повернув "на Германы" вместо реконкисты и разгромленная на европейских полях сражений, революция эта положила начало первому в истории «изгойству» страны и с ним грандиозному мифу об «особом пути» православной России.Отказавшись от рационального законодательства и милитаризовав всю хозяйственную жизнь страны, подчинив ее целям нескончаемой войны, революция эта вызвала опустошительную экономическую катастрофу, с описания которой и начинается эта книга.

Истребив крестьянскую собственность – само наличие которой в Московском государстве XV-XVI веков было, пожалуй, важнейшим открытием историков школы Зимина – она заблокировала на века формирование среднего класса.

Отказавшись от императива церковной Реформации, революция Грозного царя, как увидим мы в этой главе, на целое столетие погрузила страну в фундаменталистскую пучину Московии, где земля еще в XVII веке – после Коперника, Галилея и Ньютона – считалась четырехугольной, а геометрия и астрономия – «богопротивными».

Отказавшись от идейного плюрализма, запугав и деморализовав страну тотальным террором, она вернула её в глубокое средневековье.

Россия просто стала другой страной.

И когда Геннадий Зюганов, пытаясь исторически обосновать необходимость реставрации СССР как "евразийской твердыни", с гордостью именует Ивана Грозного "подлинным основателем российской геополитической державы", он, пусть и не подозревая об истинном смысле этого заявления, совершенно прав. Ибо если первостроителем европейской России был Иван III, то начало евразийской "адовой твердыне" и впрямь положил Грозный. И в этом смысле он действительно оказался основателем новой военно-имперской державы.

Так или иначе, до сих пор сюжет властно требовал сосредоточиться не столько на социальных силах, что стояли за политическим курсом каждого из главных персонажей нашей трагедии, сколько на характеристике самих этих персонажей и их политики. Теперь пришло время подробнее разобраться в том, что именно сделало крушение курса Ивана III наиболее вероятной, говоря языком Герцена, из исторических возможностей, стоявших тогда перед Россией.

Начнем, естественно, с судьбы крестьянства, т.е. подавляющего большинства населения страны. При Иване III жило оно еще в традиционных волостных общинах, обрабатывая либо черную (государственную), либо частновладельческую (церковную, боярскую, помещичью), либо, наконец, собственную крестьянскую землю и платило за это оброк – главным образом натуральный. Экономический рывок страны в первой половине XVI века, подготовленный европейским курсом великого князя, создал неслыханные раньше возможности быстрого обогащения за счет результатов земледельческого труда – и почтенная крестьянская "старина" начала необратимо рушиться. Парадокс состоял в том, что рушилась она по совершенно разным, даже противоположным причинам.

С одной стороны, в России, как и повсюду в Северо-Восточной Европе, развивалась, как мы помним, феодальная дифференциация. Проще говоря, поскольку тогдашнее государство предпочитало расплачиваться с офицерами своей армии именно землей (с сидящими на ней крестьянами, конечно), то рядом с наследственными вотчинами, росли, как грибы после дождя, временные, условные – на срок службы – "поместья".

Как всякие временные владельцы, помещики, естественно, не были заинтересованы в рациональной эксплуатации своей земли – зачем, если через три-пять-десять лет может она принадлежать кому-нибудь другому? – ни тем более в судьбе сидевших на ней крестьян. Единственный их интерес состоял в том, чтоб извлечь из крестьянского труда немедленную – и, конечно, максимальную – выгоду. Тем более, что хлеб в Европе дорожал и на его продаже можно было заработать состояние. Традиционные, фиксированные, если не в законе, то в обычае, натуральные повинности (барашек или кусок свинины) помещиков не устраивали. Требовали они поэтому от крестьян обрабатывать барскую запашку, урожай с которой можно было сразу же обратить в деньги. Так и родилась на Руси та уродливая форма эксплуатации крестьянского труда, что впоследствии получила название барщины.

Поскольку это нововведение ни законом, ни обычаем не регулировалось, барская запашка постоянно росла за счет крестьянских земель. Н.Е. Носов называет это "процессом поглощения черных волостных земель поместнымземлевладением".

В результате, как правильно описывал Джером Блэм, происходил распад традиционной крестьянской общины. Помещик узурпировал её права. Одного, впрочем, Блэм и другие эксперты консенсуса, не заметили. Зато обратили главное внимание советские историки-шестидесятники. Я говорю о том, что на протяжении всего досамодержавного столетия перевод крестьян с оброка на барщину был всего лишь малозаметной, можно сказать, теневой экономической тенденцией. Юрьев день Ивана III стоял на страже крестьянских интересов. И те из помещиков, кто перебарщивал, вполне могли в очередном ноябре остаться вообще без крестьян. Уходили от жадных помещиков обычно на боярские земли, где барщины, как правило, не было.

Разумеется, помещики за это бояр ненавидели. И Юрьев день тоже. Разумеется, мечтали они прикрепить крестьян к земле, закрепостить их, как мы бы теперь сказали. Но покуда властвовала в русской деревне «крестьянская конституция Ивана III», даже самые жадные из них вынуждены были с нею считаться. Именно по этой причине в деревне доопричного столетия преобладала вовсе не та тенденция, которую описывал Блэм. Преобладала историческая соперница барщины – перевод крестьянского оброка на деньги.

Другими словами, параллельно с феодальной дифференциацией шел в русской деревне противостоящий ей социальный процесс – дифференциация крестьянская. А она по логике вещей и к результату должна была вести противоположному. Не к барщинной, то есть, экспроприации крестьянства и тем более не к его закрепощению, но к образованию мощной прослойки богатой крестьянской предбуржуазии. Так, по крайней мере, толковали это шестидесятники.

Масштабы этой дифференциации были в то столетие значительны. В особенности на Севере, который после новгородской экспедиции Ивана III и конфискации там церковных земель стал, по словам С.Ф. Платонова, "крестьянской страной". Из отдаленной окраины государства превратился тогда Север в самый оживленный его регион. Можно сказать, что Россия повернулась лицом к Северу. Коммерческое и рабочее население устремилось к северным гаваням. Ожили не только торговые пути, но и целые регионы, связанные с ними. Крестьянская дифференциация преображала Россию, делая ее хозяйство по сути неотличимым от экономики североевропейских соседей.

Одним из самых замечательных открытий историков-шестидесятников была, как, наверное, помнит читатель, обнаруженная А.И. Копаневым "Уставная земская грамота трех волостей Двинского уезда 25 февраля 1552 года". Вот его заключение: "Активная мобилизация крестьянских земель, явствующая из Двинских документов, привела к гигантской концентрации земель в руках некоторых крестьян и к обезземеливанию других". И не о каких-то клочках земли, достававшихся богатым крестьянам, шла здесь речь, они покупали целые деревни.

И самое неожиданное: двинские документы свидетельствуют, по словам Копанева, что "деревни или части деревень стали объектом купли-продажи без каких бы то ни было ограничений". Переходила земля из рук в руки "навсегда", т.е. как частная собственность, «как аллодиум, утративший все следы феодального держания".

Вот вам еще один парадокс: в самый разгар феодальной дифференциации полным ходом, оказывается, шла в русской деревне дефеодализация. Иначе говоря, земля становилась частной крестьянской собственностью. "Окрестьянивались" даже мелкие и средние боярские семьи. В блестящем генеалогическом исследовании боярского рода Амосовых Н.Е. Носов детально проследил их судьбу на протяжении четырех столетий. Складывалась она так. Приспосабливаясь к новым экономическим условиям, бояре Амосовы очень скоро превратились просто в богатых крестьян (впоследствии они оказались крупнейшими архангелогородскими купцами петровской эпохи).

Короче, в России появились крестьяне-собственники более могущественные и богатые, нежели помещики. И принадлежали им как аллодиум, т.е. как частная собственность, не только пашни, огороды, сенокосы, звериные уловы и скотные дворы. Еще важнее было то, что принадлежали им рыбные и пушные промыслы, ремесленные мастерские и солеварни, порою, как в случае Строгановых, с тысячами вольнонаемных рабочих.

Другое дело, что оба социальных процесса, одновременно, как видим, протекавших в русской деревне в досамодержавное столетие – феодальная дифференциация и крестьянская дефеодализация, – оказались одинаково разрушительными для традиционной общины. Она распадалась. В одном случае под давлением барщины, в другом – денег. Ибо там, где есть "лутчие люди", обязательно должны быть и "худшие". Русские акты того времени пестрят упоминаниями о "бобылях", "детенышах", "казаках", "изорниках" – все эти названия относятся к обезземеленной сельской бедноте, зарабатывавшей теперь свой хлеб как наемная рабочая сила.

И тем не менее разница между результатами обоих процессов одинаково разрушительных для традиционной общины, была громадной. Великолепно описал её тот же Носов. Да, говорит он, крестьянская дифференциация приводит к тому, что старая волость полностью утрачивает черты сельской общины как коллегиального "верховного" собственника волостных земель и угодий и становится просто административно-тяглой территориальной единицей. Но зато превращается она теперь в "черный волостной мир, объединяющий крестьян-аллодистов, защищающий их от феодалов-землевладельцев, а главное, представляющий их общие интересы перед лицом государства".

Прямо противоположные последствия имел распад общины в результате экспроприации ее земель помещиками. Они "подрывали устои волостного крестьянского мира, лишали волостных богатеев их основной опоры, а следовательно, закрывали пути для обуржуазивания крестьянства в целом, что и произошло в центральных районах Северо-Восточной Руси в XVI веке, во время и после опричнины Ивана Грозного, когда процесс поглощения черных волостных земель поместным землевладением достиг здесь своего апогея". Короче, единственной альтернативой обуржуазиванию деревни оказывалась, как и в советские времена, барщина, несущая с собою крепостничество и в конечном счете рабство.

Читателю в России, еще не забывшему споры 1920-х о коллективизации русской деревни, нет нужды объяснять, с кем на самом деле спорили здесь историки-шестидесятники, писавшие о доопричном столетии. Аналогия ведь и впрямь жуткая. ИСТОРИЯ ПОВТОРИЛАСЬ БУКВАЛЬНО НА НАШИХ ГЛАЗАХ.

Конкретная плоть событий отличалась, конечно. В XVI веке суть спора, которому предстояло решить судьбу России, сводилась, как мы видели, к простому вопросу: кому достанется земля распадающихся волостей – помещикам-барщинникам или "лутчим людям" русского крестьянства, объединенным в новую аллодиальную общину. Но в перспективе спор этот нисколько не отличался от того, что расколол большевистскую партию в конце 1920-х. И в XVI и в XX веке выбор был один и тот же – между социальным движением и социальным тупиком, между Новым временем и средневековьем, между превращением русского крестьянства в сильное и независимое сословие, как произошло это в североевропейских странах, соседствующих с Россией, и его порабощением. Потому, надо полагать, и сказал мне известный немецкий политолог Рихард Лоуэнтал, прочитав в рукописи американское издание этой книги, что Сталин – это Иван Грозный плюс немножко электрификации.

ДВЕ КОАЛИЦИИ

Итак, я говорю, что именно исторический диспут между помещиками и крестьянской предбуржуазией, именно борьба за землю была ядром политической борьбы в России в доопричное столетие. И уже слышу возражение: обе эти конкурирующие социальные силы были едва заметны на московской политической авансцене, где яростно схватились вовсе не они, а совсем другие конкуренты – боярство и церковь. И уж если эта глава, судя по названию, посвящена борьбе идейной, то для наших героев – и для "лутчих людей" русского крестьянства и для помещиков – вообще не было назначено ролей в этой исторической драме.

На самом деле все три измерения борьбы – идейное, социальное и экономическое – переплелись в тогдашней России теснейшим образом. Это, собственно, и составляет основную сложность той переходной эпохи. Кто стоял с кем? Кто представлял кого? Чьи интересы совпадали и чьи расходились? И в чем эти интересы состояли?

Чтоб упростить разматывание этого запутанного клубка, попытаемся сгруппировать главных актеров московской исторической сцены по главному же признаку: какая власть была им нужна? За что они выступали – за ограничение царской власти или за ее неограниченность, самодержавие, одним словом произвол? Иначе говоря, кто из них стоял за политическую модернизацию страны, а кто – против? Ибо, как мы уже говорили, в конечном счете смысл политической модернизации и состоит в институциональных гарантиях от произвола власти.

Именно поэтому и была, скажем, борьба английских баронов за свою корпоративную независимость, которая привела к рождению в 1215 году Хартии вольностей, борьбой за политическую модернизацию страны. Важно здесь для нас одно: тогдашняя русская аристократия, боярство, и мы это скоро увидим, боролась за свою корпоративную независимость, точно так же, как и английские бароны. И что еще более интересно, на каком-то этапе этой борьбы добилась того же результата, что и его коллеги в Англии. Я имею в виду опять – таки знаменитый пункт 98 Судебника 1550 года, который мы уже упоминали во Введении. Но об этом нам предстоит еще говорить в Иваниане подробно.

Сейчас заметим только, что интересы боярства, по определению защищавшего свои наследственные привилегии, а значит и социальные ограничения власти, во всяком случае не противоречили интересам крестьянской предбуржуазии, точно так же по определению защищавшей экономические ограничения власти.

Н.Е. Носов отважился пойти даже дальше. Говоря о боярстве, он утверждает, что "объективно в силу своего экономического положения как сословия крупных земельных собственников, оно было менее заинтересовано и в массовом захвате черносошных земель, и в государственном закрепощении крестьянства, чем мелкое и среднепоместное дворянство, а следовательно, и менее нуждалось в укреплении военно-бюрократического самодержавного строя. В этом отношении его интересы даже могли совпадать с интересами верхов купечества".

Несмотря на осторожность этого ответственного высказывания, мы отчетливо видим, как прорисовываются под пером Носова, по крайней мере, контуры потенциальной политической коалиции боярства и "лутчих людей". Я склонился бы к еще более осторожной формулировке: защищая свои корпоративные интересы, боярство вместе с тем должно было, пусть невольно, защищать и интересы предбуржуазии.

И еще был один естественный союзник у этой коалиции: реформационное течение в русском православии, известное под именем нестяжательства. Нестяжатели были откровенными противниками произвола власти и, стало быть, так же, как бояре и крестьянская предбуржуазия, стояли за её ограничение. Вопрос о связях нестяжателей с боярством давно решен в русской историографии положительно. Даже советские историки, воспитанные на ненависти к боярству и усматривавшие поэтому в нестяжательстве реакционную силу, никогда этот вердикт не оспаривали.

Стало быть, по одну сторону исторической баррикады вырисовывается у нас вполне представительный РЕФОРМАТОРСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК, заинтересованный в политической модернизации России: нестяжательство – боярство – предбуржуазия. Каждый из этих акторов по-своему видел пределы, за которые не должна простираться царская власть, но все сходились на том, что такие пределы необходимы. Он был хрупкий, этот треугольник. Как мы увидим, достаточно будет разрушить одну из его сторон, и он рассыплется.

А теперь заглянем в лагерь контрреформы, кровно заинтересованный в утверждении на Руси самодержавия. И произвола.

Первое, что бросается нам здесь в глаза, это, конечно, помещики. Мы уже знаем, что они ненавидят бояр и Юрьев день. Ограничения власти им не нужны. Напротив, нуждаются они в произвольной власти, способной порушить не только закон, но и вековой обычай. Никто, кроме самодержавного царя, не в силах был сломить мощь боярства и униччтожить "крестьянскую собственность. Разумеется, не отказались бы помещики и от монастырских земель. Но не в ситуации, когда церковники оказывались самыми сильными их политическими союзниками.

Роль церкви в назревающей схватке была, как мы уже говорили, яснее всего. У нее не было врага страшнее Реформации. Просто немыслимо было разрушить реформационное наследие Ивана III без власти самодержавной, неограниченной. Только при этом условии могли надеяться церковники натравить помещиков на крестьянские и боярские земли, вместо собственных.

Вторую грань этого антиевропейского треугольника составляла, конечно, государственная бюрократия, «партия дьяков», как назвали её впоследствии историки, тоже по определению стремившаяся к неограниченности своей власти.

Наконец, идеологическую грань контрреформистского треугольника представляло иосифлянство, сильное церковное течение, посвятившее себя защите монастырских земель.

Тиранов, стремившихся к неограниченной власти и, следовательно, в самодержавной революции, было среди московских ннязей сколько угодно и задолго до рождения Ивана Грозного. Первым был еще в XII веке Андрей Боголюбский. Как свидетельстсвует, однако, его бесславный конец ( он был убит собственной чернью), одного появления на престоле монарха с деспотическоми наклонностями было для революции недостаточно. Должна была еще быть создана мошная церковно-помещещичья коалиция, на которую мог опереться тиран. Ничего подобного не было при потенциальных предшесвенниках Грозного. Не было ни Реформации в Европе, мобилизовавшей церковь, ни отечественных нестяжателей, ни самих даже помещиков еще не было.

На самом деле наилучшие шансы из всех этих «соискателей» были у отца Грозного, великого князя Василиия. Просто Василий оказался личностью слишком незначительной – неспособной ни на продолжение реформаторских планов Ивана III, ни на их разрушение. В результате коалиция реформаторов, пришедшая к власти на волне народного возмущения в годы отрочества Ивана IV, снова поставила под сомнение все успехи церковников в предшествующее царствование. Естественно, они должны были удесятерить свои усилия.

Для меня решающая связь горестной судьбы русского крестьянства с успехом иосифлян, предотвративших при Грозном секуляризацию церковных земель, несомненна. Но чтобы убедить читателя, остановлюсь на этой теме, которую почему-то оставили в последние годы без внимания отечественные историки, подробнее.

Продолжение следует.