Все записи
МОЙ ВЫБОР 06:18  /  13.10.20

288просмотров

Иосифляне и нестяжатели

+T -
Поделиться:

ПУТАНИЦА                             

Я не смею скрыть от читателя, что со своим взглядом на конфликт нестяжателей и иосифлян и на основополагающую роль этого конфликта в русской политической истории я был и, похоже, остаюсь в одиночестве. С западными моими коллегами все понятно: какая в самом деле могла быть серьезная идейная борьба в "монгольском", или "тоталитарном", или "патримониальном" ЦАРСТВЕ? Сложнее обстоит дело с отечественными экспертами. Категорически претендуя на приоритет-"советские исследователи первыми поставили вопрос о социальной роли Нила и его последователей" - они так отчаянно себе противоречили, что запутались сами и, боюсь, привели своих читателей в совершенное смятение.

Вот лишь один пример. "Стоит только слегка распахнуть монашеское одеяние любого из нестяжателей, - писал академик В.А. Рыбаков, - как мы увидим под ним парчу боярского кафтана. Пытаясь отдалить нависающий призрак опричнины, боярин указывал путь к вотчинам ‘непогребенных мертвецов". Что было дурного в попытках предотвратить "нависающий призрак опричнины", т.е. тотального террора и разорения страны, Рыбаков, правда, не объяснил. Тем не менее вторили ему авторы практически всех общих курсов русской литературы и истории. В академической "Истории русской литературы" читаем: "Идеями Нила Сорского прикрывалась реакционная борьба крупновотчинного боярства... против одержавшей победу сильной великокняжеской власти". То же самое читаем и в "Очерках по истории СССР": "За религиозной оболочкой учения Нила Сорского скрывалась внутриклассовая борьба, направленная, в частности, против усилившейся княжеской власти".

Допустим. Но как же, спрашивается, тогда совместить эту непримиримую борьбу нестяжательства против великого князя с тем общеизвестным фактом, что вовлечение нестяжательства в политическую СХВАТКУ было делом рук самого великого князя? Об этом ведь с полной определенностью сказано не только у Ключевского ("за Нилом и его нестяжателями стоит сам Иван III, которому нужны были монастырские земли"), но даже и у советского специалиста Я.С. Лурье : "Выступление Нила Сорского было... инсценировано Иваном III; Нил выступил в качестве своеобразного теоретика великокняжеской политики в этом вопросе".

Значит, решительно никакой нужды не было нескромно "распахивать монашеские одеяния" на кротких старцах, чтоб узнать истинное политическое значение их доктрины. Да, связь между идеями православного протестантизма и боярскими интересами несомненна. Но ведь и сам великий князь, как мы видели, стоял на точно тех же позициях, что и его бояре. Загадочным образом на протяжении десятилетий не давался этот простой силлогизм советским экспертам.

Еще больше запутались они, однако, в трактовке тогдашних московских еретиков. Тот же Лурье, например, признавая, что "во главе этого еретического кружка стоял Федор Курицын", утверждал, тем не менее, двумя страницами ниже, что "русские ереси конца XV века были, как и западные городские ереси, одной из форм революционной оппозиции феодализму". Получается, что главным революционером был великий дьяк, министр иностранных дел Ивана III Курицын. А поскольку, как говорится о нем в летописном документе, "того бо державный во вся послушася", выходит, что не только великий дьяк, но и сам государь "возглавлял революционную оппозицию феодализму". Так отчего бы не возглавить ему заодно и нестяжательско-боярскую "реакционную оппозицию" самому себе?

ПОДГОТОВКА К ШТУРМУ

Князь Иван бродил вокруг идеи секуляризации давно, готовил ее без спешки, как все, что он делал. Не забудем, он действительно был пионером европейской Реформации. В его распоряжении не было исторических прецедентов. И скандинавский, и германский, и английский опыт принадлежали следующему поколению. Самый ранний известный нам случай секуляризации церковных земель произошел в Швейцарии в1523 году, т.е. через восемнадцать лет после смерти великого князя. В 1527-м Густав Ваза конфисковал монастырские земли в Швеции. В 1536-м секуляризация начинается в Англии, Дании, Норвегии и Шотландии, в 1539 – в Исландии. Во времена Ивана III идея конфискации церковных владений лишь созревала в умах европейских монархов, а к умам этим великий князь по многим причинам доступа не имел. Он пришел к этой идее самостоятельно. Он сам ее изобрел и завещал потомкам как жемчужину своего политического опыта.

В 1476-78 гг. в ходе больших новгородских конфискаций Иван III отнял у местного духовенства часть его земель, "зане те волости испокон великих князей, а захватили их [монастыри] сами". Опять, как видим, излюбленная ссылка на "старину". Тем не менее акция могла быть - и была – истолкована лишь как политическая репрессия. Но вот 20 лет спустя читаем вдруг в летописи, что снова "поимал князь великой в Новгороде вотчины церковные и роздал их детям боярским в поместье... по благословению Симона митрополита".

На этот раз "старина" в ход пущена не была. И как репрессию этот акт интерпретировать нельзя было тоже. Скорее перед нами попытка лобовой атаки - без всякого, так сказать, идеологического обеспечения. Таких попыток было несколько. Великий князь положил предел экспансии Кириллова монастыря на Белоозере. Пермскому епископу предложил возвратить собственность "тем людям, у кого владыка земли и воды и угодья поимел". Всем 30 родам суздальских князей запретил завещать монастырям свои земли "по душам", дабы церковь молилась за их благополучие на том свете.

Но очень скоро стало очевидно, что так дело не пойдет. Иерархия взволновалась. Нападки на великого князя стали открытыми. Дошло до того, что его начали проклинать с амвонов и писать против него памфлеты (ОДНИМ ИЗ КОТОРЫХ И БЫЛ «ПРОСВЕТИТЕЛЬ» ПРЕПОДОБНОГО ИОСИФА). Короче, лобовой атаке церковная твердыня не поддалась. И напролом, осознав неудачу, Иван III не пошел. Он, как всегда, отступил - но лишь затем, чтобы, опять-таки как всегда, достичь цели окольным путем.

Г.П. Федотов писал, что «противоположность между заволжскими нестяжателями и иосифлянами поистине огромна, как в самом направлении духовной жизни, так и в социальных выводах». Великий князь заметил это еще в 1480-е. И этого оказалось достаточно, чтобы он попытался внедрить нестяжателей в в церковную иерархию. Старшего современника Нила Сорского, смиренного белозерского пустынножителя Паисия Ярославова вдруг приглашают крестить новорожденного сына великого князя, а затем неожиданно возносят на вершины иерархии, назначают на ключевой пост игумена Троицкого монастыря. Так суждено было кроткому старцу открыть политическую кампанию.

Одно за другим, в продолжение досамодержавного столетия, выходили затем на политическую арену четыре поколения нестяжателей, покуда не были они, подверстанные к еретикам, уничтожены - или бежали из страны - при Иване Грозном.

Паисий был представителем первого, самого еще робкого поколения этой славной когорты идейных борцов. Мы встретимся дальше с некоторыми из них. И увидим, как на наших глазах будут они расти и мужать, покуда то, что сделает с ними Иван Грозный, не станет начальным актом вековой драмы русской либеральной интеллигенции.

Но сейчас - о Паисии.

Пост троицкого игумена был, по замыслу Ивана III, лишь первым шагом в политической карьере белозерского отшельника. Едва заболел митрополит Геронтий, Паисий тотчас был рекомендован великим князем на святительскую кафедру, то есть к самому рулю церковной политики.

Но тут Ивана III ожидало первое разочарование. Митрополит выздоровел, а Паисий - и это было гораздо хуже - отказался. Как рассказывает С.М. Соловьев, старец "объявил также, что никогда не согласится стать митрополитом: он по принуждению великого князя согласился быть и троицким игуменом и скоро потом оставил игуменство, потому что не мог превратить чернецов на Божий путь, на молитву, пост, воздержание. Они хотели даже убить его". Великий князь предназначал Паисия для борьбы с иерархией. Но смиренный старец не выдержал даже конфликта с развращенными монахами Троицы. Нестяжательское поколение 1480-х было совершенно не готово к политической борьбе.

Пришлось, скрепя сердце, искать другую, более рискованную опору.

После смерти Геронтия великий князь одобрил назначение на святительскую кафедру архимандрита Симонова монастыря Зосимы, подозреваемого - и, возможно, не без оснований - в симпатиях к еретикам. Еще в 1480-м, будучи в Новгороде, Иван III получил доносы на двух священников-еретиков Дионисия и Алексея. И вместо того, чтоб наказать крамольников, как требовали иосифляне, увез их с собою в Москву. Оба вдруг сделали головокружительную карьеру: один стал протопопом Успенского, а другой - Архангельского собора (можно было бы и это, конечно, объяснить «чарами либерального салона» Федора Курицына. Да вот беда, никакого такого «салона» в Москве тогда еще не было). И вот теперь человек, сочувствовавший еретикам, возглавил церковную иерархию.

Удивительно ли, что соратник Иосифа, неистовый Геннадий, архиепископ Новгородский, буквально каждый месяц открывавший в своей епархии все новые и новые еретические гнезда и беспрестанно требовавший всероссийской антиеретической кампании, натыкался на глухую стену? Дошло до того, что великий князь запретил ему приехать в Москву на церемонию поставления нового митрополита, который - и сам Геннадий ни минуты в этом не сомневался - был еретиком. Это был открытый скандал. Мог ли молчать Геннадий, который в своем послании к Собору 1490 г. писал, что преступно даже спорить с еретиками о вере, "токмо для того учинити собор, чтоб их казнити - жечи и вешати"? Архиепископ, как мы уже знаем, призывал православных брать пример со "шпанских" (испанских) латинов, с того, как они "свою очистили землю".

И мог ли молчать сам Иосиф, писавший епископу Суздальскому: "С того времени, когда солнце православия воссияло в земле нашей, у нас никогда не бывало такой ереси. В домах, на дорогах, на рынке все - иноки и миряне - с сомнением рассуждают о вере, основываясь не на учении пророков, апостолов и святых отцов, а на словах еретиков, отступников христианства, с ними дружатся, учатся от них жидовству. А от митрополита еретики не выходят из дому, даже спят у него"? Ситуация, описываемая Иосифом, напоминает, согласитесь, что-то подозрительно напоминающее 1989-й. И письмо преподобного звучит скорее как жалоба какого-нибудь познеперестроечного секретаря обкома на то, что распустилась, мол, улица, несет несусветные, еретичекие речи, завтра, чего доброго, и отмены шестого пункта потребует. Тем более, что сама власть ей потворствует...

Это все документальные свидетельства. Это живой голос участников событий. Я не зову читателей определить свое отношение к тому, что бесило Иосифа и Геннадия и что они считали "пиром жидовства" на православной земле, хотя аналогия и напрашивается. Я просто хочу, чтоб читатели оценили, как оживлена была идейная жизнь в Москве в конце XV века, как горячи, как страстны и, главное, массовы споры - "в домах, на дорогах, на рынке». Такие же, как в 1989-м, московские Афины. Тем более, что ни одна из конкурирующих доктрин не была ЕЩЕ ТОГДА канонизирована.

Я понимаю до какой степени должно это звучать неожиданно для тех, кому «кажется непродуктивным искать истоки русского либерализма» до указа Петра III, но ведь факт: идейный плюрализм не был, оказывается, чужд и Москве XV века. И этот «странный, - по выражению Карташева, - либерализм Москвы», эти неожиданные московские Афины, были, надо полагать, как-то связано с другими обнадеживающими феноменами. И с принципиальным признанием свободы эмиграции, например, и с «проповедью свободной религиозной совести», по словам того же Карташева, и C КРЕСТЬЯНСКОЙ СВОБОДОЙ, охраняемой Юрьевым днем, НЕ ГОВОРЯ УЖЕ О стремительном развитии русской предбуржуазии.

Скептики спросят, пожалуй: а не потому ли правительство не преследовало еретиков, что ересь была ему выгодна? Но ведь не преследовало оно даже самых яростных СВОИХ оппонентов, хоть уж тут заподозрить его выгоду мудрено. Тотчас после первых конфискаций в Новгороде Геннадий своей волей включил в церковную службу специальное проклятие, анафему на "обидящих святые церкви". Все отлично понимали, кого именно клянут с новгородских амвонов священники. И ничего, не разжаловали Геннадия, даже анафему не запретили. В те же годы его единомышленники опубликовали трактат с длиннейшим - на шесть строк - названием, известный почему-то в литературе как "Слово кратко в защиту монастырских имуществ". Авторы "Слова" отнюдь не кратко и вполне открыто поносят царей, которые "закон порушити возможеть". И не был трактат запрещен к распространению, и ни один волос не упал с головы его авторов.

Иосиф, между прочим, тоже бесстрашно предавал великого князя проклятию в многочисленных письмах и памфлетах: "Аще и самии венец носящие тоя же вины последовать начнут... да будут прокляты в сие век и в будущий". И что же? Да ничего. По-прежнему высоко стоял авторитет оппозиционного громовержца. И очень скоро не беспощадный Иосиф, а Иван III, как всегда, станет искать примирения...

Похоже ли все это на безгласную пустыню азиатской империи? Если нет, то как же объяснить, что, рассуждая о «монгольском» деспотизме России, даже вскользь не упоминают мои коллеги этот пир противоборствующих идей?

Это правда, что срок их был отмерен. Скоро наступит им конец, скоро европейские наблюдатели станут высокомерно иронизировать и ужасаться азиатскому безмолвию Москвы. Но именно поэтому ведь и важно помнить, что начинала-то Москва не так, что умела она жить и иначе!

Еще очень свежи, намного свежее, чем при Грозном, были тогда воспоминания об иге. Но ничуть, как видим, не мешало это России жить полной жизнью, словно торопясь наверстать потерянные из-за ига десятилетия - спорить, кипеть, обличать, проповедовать. Не было казенного монолога государства перед безмолвствующим народом. Был диалог, была идейная схватка - бурная, открытая и яростная.

И происходило все это, не забудем, в преддверии ожидаемого конца света. Истекало седьмое тысячелетие по православному календарю, и вот-вот перед глазами погрязшего во грехе человечества должен был явиться грозный судия. Наставало время Страшного Суда. Страсти были накалены до предела. Иерархия открыто бунтовала. Эхо этого бунта докатилось до наших дней. «Неискренняя линия самой власти, – негодовал А.В. Карташев, – свела почти на нет инквизиторскую ревность архиепископа Геннадия. При дворе царил Курицын. Церковь возглавлял Зосима. Ересь не только не замирала, но, можно сказать, цвела пышным цветом».

Биограф Ивана III Николай Борисов ТОЖЕ негодует: «Массовое отречение от христианства происходило на фоне оживления религиозного энтузиазма еврейских общин на Руси». Если иметь в виду, что еврейские общины появились в России лишь три столетия спустя, после раздела Польши, читателю остается лишь гадать, каким образом удалось Борисову обнаружить оживление их религиозного энтузиазма в 1492 году).

Великого князя обвиняли ни больше ни меньше как в измене. Современный историк церкви В.И. Алексеев счел возможным всерьез задать даже такой фантастический вопрос: «Действительно ли еретиками была поставлена ясная цель захвата тайным образом, сохраняя личину православия, духовной и светской власти в лице Зосимы и еретички Елены, т.е. разрушения духовной и светской власти в Русском государстве?» Дальше еще страшнее: «Не пользовались ли еретиками как агентурой какие-либо иностранные государства?»

Если такие вопросы задаются сейчас, можно себе представить, что писали и говорили тогда – в канун конца света. Читатель, конечно, понимает, как повел себя перед лицом этого бунта иерархии наш герой. Он, как всегда, не стал доводить дело до упора. Он отступил. Но, конечно, как хорошо, я думаю, понимает теперь читатель, недалеко. И не надолго. Однако на церковном Соборе 1490 года победителями оказались иосифляне. Собор выдал Геннадию нескольких новгородских еретиков, бежавших в Москву под защиту великого князя. Их осудили и возили по новгородским улицам на лошадях, лицом к хвосту, в вывороченном наизнанку платье, в венцах из сена и соломы с надписью "Се есть сатанинско воинство". Благочестивые новгородцы плевали им вслед и кричали "Вот враги Божии, хулители Христа!"

И тем не менее всероссийской антиеретической кампании, которой исступленно требовали иосифляне, за этим не последовало.

Можно предположить, что таким гамбитом Иван III хотел откупиться от иерархии, повыпустить пар из кипящего котла иосифлянских страстей и этой ценой сохранить Курицына, Елену Стефановну и внука Димитрия, которого намеревался венчать на царство. Но можно предположить и другое. Не зародился ли тогда у него в голове под влиянием этих новгородских событий замысел, так сказать, большого гамбита, т.е. коварного политического сценария, поставленного несколько лет спустя на церковном Соборе 1503 года?

Замысел этот был - обменять ересь на церковные земли.

Продолжение следует.