Все записи
МОЙ ВЫБОР 06:58  /  16.10.20

177просмотров

Иосифляне и нестяжатели

+T -
Поделиться:

ЧАСТЬ 2

Я, изучив в большей или меньшей степени характер и психологию Ивана III, в это верю. Другие, во главе с Плехановым, уверенным, что великий князь просто оставил идею нестежателей, слишком, мол, многого хлопот, могут и не поверить.

Так пронизана загадками, разрешенными или нет, угаданными или нет, вся история между Иваном III и его внуком (кроме того, иные просто хотят знать, чем же все таки закончилось это эпическое столкновение между государством и церковью, продолжавшееся три столетия). Вот лишь один эпизод. В 1575 Грозный вдруг решил сыграть своего рода шахматную игру со своей страной. Он отказался от престола, водрузив на него казимовского «царька» Симеона Бекбулатовича.

Попыток разгодать эту шараду было множество. Но главный смысл их всех сводился к тому, что Грозный попытался сыграть в рулетку со страной: что, мол, получится, если поставить во главе страны татарина? Ускользнуло из внимания, что Царь Симеон наложил на церковные имущества гигантский штраф – и вернул его -- лишь отчасти. Так к концу 1730х у церкви оказалось лишь 313% (расчеты Пайпса) всех пахотных земель. По сравнению с половиной всех земельных имений страны, которыми церковь владела при Иване III, 313% конечно мелочь, но все таки для Екатерины II достаточно было этого, что бы отменить церковные владения, обрабатываемые крепостными полностью. Что могут обработать иноки, столько церкви и нужно, так через много столетий исполнился замысел нестяжателей ХV века.

Но каким же коварным, жульническим, бессовестным, не српашивая совета у церковных старцев способом, провел эту операцию внук великого маккиавеллиста! Вот же и возможная догадка, зачем царь и поставил во главе страны татарина. Конечно это гипотеза, но какие иные гипотезы были кем-либо предложены?

Разница лишь в том, что конфискованные при Иване III земли раздавались крестьянам, а при татарине – на грабеж и запустение опричникам.

Нет печальнее чтения, нежели вполне канцелярское описание этих бедствий в официальных актах времен опричнины, продолжавших механически, как пустые жернова, крутиться и крутиться, описывая то, чего уже нет на свете. «В деревне в Кюлекше, -- читаем в одном из таких актов, -- лук Игпатки Лукьянова запустел от опричнины – опричники живот пограбили, а самого убили, а детей у него нет... Лук Мелентейки запустел от опричнины – опричники живот пограбили, скотину засекли, сам безвестно сбежал...»

И тянутся, и тянутся бесконечно, как русские просторы, бумажные версты этой хроники человеческого страдания. Снова лук (участок) запустел, снова живот (имущество) пограбили, снова сам сгинул безвестно. И не бояре это все, заметьте, не «велбможество синклита царского», а простые, нисколько не пакушавшиеся на государеву власть мужики, Игнатки, Еремейки да Мелентейки, вся вина которых заключалась в том, что был у них «живот», который можно изнасиловать, земля была, которую можно отнять – пусть хоть потом «запустеет».

На этом и заканчивается борьба нестяжательства с государством, опредилившего всю дальнейшую судьбу России.