Все записи
МОЙ ВЫБОР 08:15  /  13.11.20

226просмотров

Иосифляне и нестяжатели

+T -
Поделиться:

ПЕРЕД ГРОЗОЙ

ПОЛИТИЧЕСКАЯ БАЗА РЕФОРМЫ

Итак, два правительства, формально возглавлявшихся одним и тем же лицом, царем Иваном IV, и два не просто разных − противоположных − политических курса. Мы уже знаем, что стояла за этим противоречием борьба двух непримиримых социальных тенденций. Тем более странно, согласитесь, что естественный вопрос − почему, под влиянием каких именно сил предпочло московское правительство в 1550-е воеводской администрации земское самоуправление - никем пока, сколько я знаю, задан не был. А.А. Зимин полагал, что дело было в общей обстановке тех лет: введение воеводской администрации он связывал с Ливонской войной. Но это никак не может служить объяснением. Ведь и местное самоуправление вводилось в разгар войны.

 Я говорю, конечно, о войне Казанской. Она, между прочим, длилась четыре года (1547-1552) и прежде, чем завершиться блистательной победой, дважды приводила к тяжелым поражениям, после которых царь возвращался домой "со многими слезами". И, несмотря на военное время, отказалось Правительство компромисса вводить воеводское правление. Почему?

Первые грамоты, передававшие власть в уездах выборным крестьянским собраниям, были лишь ответом на многочисленные просьбы, жалобы и требования "лутчих людей". Правительство не придумало земскую реформу. Оно приняло ее под давлением, если можно так выразиться по отношению к тому далекому веку, общественного мнения. Но ведь и противники, как мы знаем, были у крестьянской предбуржуазии. Значит, существовало нечто более важное, подвигнувшее правительство на такой либеральный путь. Этим нечто были ДЕНЬГИ.

В грамоте, выданной в сентябре 1556 г. Двинскому уезду говорится. Царь "наместником своим двинским судити и кормов и всяких своих доходов имати, а доводчиком и праветчиком их въезжати к ним не велел, а за наместничи и за их пошлинных людей и за всякие доходы велел есми их пооброчити, давати им в нашу казну на Москве диаку нашему Путиле Нечаеву с сохи по 20 рублев в московское число да пошлин по два алтына с рубля". В этой формуле, которая, по-видимому, была стандартной, нет, на первый взгляд, ничего особенного. Но лишь до тех пор, покуда мы не сравним ее с размерами "корма", который уезд платил наместникам до реформы и который составлял... 1 рубль 26 денег с сохи! Даже вместе со всеми пошлинами он был все равно меньше двух рублей.

Речь, выходит, шла вовсе не о даровании самоуправления уездам. Правительство ПРОДАВАЛО им самоуправление. Причем, за цену в десять (!) раз большую, нежели платили они до реформы. Казалось бы, такое чудовищное усиление налогового пресса должно было вызвать в уездах если не открытый бунт, то по крайней мере взрыв возмущения. Ничего подобного, однако, зарегистрировано не было. Нет и следа крестьянских жалоб на реформу. Напротив, она была воспринята со вздохом облегчения. Это, впрочем, неудивительно, если вспомнить, что такие крестьянские семьи, как Макаровы, Шульгины, Окуловы, Поплевины или Родионовы, были достаточно богаты, чтоб платить налоги за целый уезд.

Для советских историков выгода, которую принесла административная реформа Правительства компромисса сельской и посадской предбуржуазии, была более чем достаточным объяснением того, почему русские деревнм и посады приняли эту реформу с воодушевлением. Но ведь не из одних лишь богатеев состояло крестьянское и посадское общество. Большинством все-таки были "люди середние", как называет их летопись. Они-то чему радовались? И почему тот краткий исторический миг Великой реформ, позволявшей "посадским людям судиться между собою", без кормленщиков и воевод, отложился в народной памяти как легенда о счастливейшем из времен? Можно ли объяснить это одной выгодой, которую получила от неё предбуржуазия? Было, наверное, что-то еще, чему радовалось большинство. И Это "что-то" станет очевидно, едва сбросим мы шоры "классовых интересов", которые застили глаза советским историкам. Вот как выглядела реформа в описании Н.Е. Носова: "двинские крестьяне ОТКУПИЛИСЬ от феодального государства и его органов, получив за это широкую судебно-административную автономию. Это была дорогая цена. Но что значил для двинских богатеев "наместничий откуп", когда только одни Кологривовы могли при желании взять на откуп весь Двинский уезд! А зато какие это сулило им выгоды в развитии их наконец-то освобожденной от корыстной опеки феодалов-кормленщиков торговой и промышленной деятельности, а главное, в эксплуатации не только всех северных богатств, но и двинской бедноты. И разве это не был шаг (и серьезный шаг) в сторону развития на Двине новых буржуазных отношений?" Был, конечно, но едва ли именно его праздновало "середнее" большинство в уездах и посадах. Обыкновенный здравый смысл подсказывает, что праздновало он на самом деле нечто другое, а именно освобождение от кормленщиков, Т.Е. ОТ ПРОИЗВОЛА ВЛАСТИ. Праздновало право «СУДИТЬСЯ МЕЖДУ СОБОЮ».

Так или иначе, уезды покупали себе право на то, чтобы крестьяне и посадские люди сами распределяли оброк "меж собя... по животам и по промыслам", т.е. по доходу отдельных семей. Создание института самоуправления сопровождалось, как видим, введением своего рода подоходного налога, что принципиально отличало новый институт от старой ВОЛОСТНОЙ общины, ориентированной на равенство ее членов. Так не значило ли это, что и правительство впервые в русской истории осознало: появился новый слой налогоплательщиков, своего рода средний класс, который выгоднее рационально эксплуатировать, нежели грабить, отдавая на произвол кормленщикам? Осознало, короче, что эта курочка способна нести золотые яйца.

Динамика реформ просматривается четко. Вслед за первым Земским собором 1549-го, открывшим эру местного самоуправления, принят был в 1550 году Судебник, вводивший, наряду с известным уже читателю пунктом 98, который назвали мы русской MAGNA CARTA, еще одно важное новшество − отмену тарханов. Любопытная, согласитесь, возникает картина. С одной стороны, реформистское правительство решительно ограничивает власть церкви, а с другой, – столь же решительно действует в интересах посадских людей и крестьянской предбуржуазии. Вот как оно это делает.

По новому Судебнику центральная власть обеспечивала себе право "въезжать" на прежде отарханенные земли. И в то же время, вводя земскую реформу, она отказывалась "въезжать" на земли крестьянские ( и в посады). Другими словами, именно крестьяне и городские ремесленники оказывались теперь в привилегированном положении.

Наконец, в 1551 году царь неожиданно выступил на церковном Соборе (известном в истории как Стоглав) с поистине убийственными вопросами иосифлянским иерархам. Мы уже цитировали в предыдущей главе часть этих вопросов. Напомню некоторые из них – и пусть читатель сам судит, действительно ли умерло после Собора 1503 года нестяжательство, как упорно пытались убедить нас марксисты во главе с Плехановым – в странном альянсе с иосифлянами- историками русской церкви. Вот эти вопросы.

«В монастыри поступают не ради спасения души, а чтоб всегда бражничать. Архимандриты и игумены докупаются своих мест, не знают ни службы Божией, ни братства... прикупают себе сёла, а иные угодья у меня выпрашивают. Где те прибыли и кто ими корыстуется? На ком весь этот грех взыщется? И откуда мирским душам получать пользу и отвращение от всякого зла? Если в монастырях всё делается не по Богу, то какого добра ждать от нас, мирской чади? И через кого просить нам милости от Бога?»

Согласитесь, что такие вопросы уместны были бы в устах Нила Сорского или Вассиана Патрикеева, или, наконец, Максима Грека, которого, как мы помним, М.В. Довнар-Запольский даже зачислил в ряды Избранной Рады. Здесь слышим мы их из уст самого царя. Можно ли назвать их как-нибудь иначе, нежели манифестом четвертого поколения нестяжателей, вступившего на политическую арену полстолетия спустя после поражения на Соборе 1503 года? Трудно усомниться, что перед нами новая – и, как выяснилось, последняя в XVI веке – попытка секуляризовать монастырские земли.

Иерархия во главе с митрополитом Макарием, конечно, сопротивлялась отчаянно. И молодой царь был, разумеется, не чета своему великому деду. Он отступил – не для того, чтобы вернуться. Но перепуг был среди КЛЕРИКАЛОВ страшный. Нестяжательская идея оказалась живой и так же, как при Иване III, она была поддержана правительством. И кто знает, что сулила она церкви в будущем? Её следовало окончательно скомпрометировать, приравнять к ереси, убить – теперь уже навсегда. И другого способа сделать это, кроме самодержавной революции, в распоряжении иосифлян не было. Через несколько лет именно это и случится. Но пока что – смотрите, какая разворачивается перед нами программа Правительства компромисса: ограничить власть царя (пункт 98 Судебника) – ввести местное самоуправление (земская реформа) – добиться секуляризации монастырских земель (царские вопросы Собору). Это был прямой путь в Европу. Иван III, если мы правильно его охарактеризовали, гордился бы такими продолжателями своего дела.

Поистине редчайший в РУССКОЙ ИСТОРИИ случай, когда интересы государства полностью СОВПАЛИ с интересами общества. Когда, иначе говоря, одна и та же мера оказывалась выгодной и тому, и другому. Похоже, Носов прав: логика действий правительства точно отражала процесс дефеодализации московского общества. Традиция вольных дружинников, казалось, и впрямь выигрывала войну против холопской, покуда... Покуда самодержавная революция не смела с лица земли и Великую реформу, и Правительство компромисса, а заодно и его политическую базу.

Продолжение следует.