Все записи
МОЙ ВЫБОР 07:45  /  28.12.20

162просмотра

Глава 4. Перед грозой

+T -
Поделиться:

МЕТАИСТОРИЯ?

Посмотрим теперь на дело с другой стороны. Это имеет смысл потому, что даже если читатель согласился с заключением, к которому мы здесь пришли, серьезные теоретические или, как модно теперь говорить, метаисторические вопросы всё равно остаются. Ну такой, например. Пусть Москва действительно начинала своё государственное существование в рамках европейской цивилизационной парадигмы, но Европой (в этом цивилизационном смысле) не стала, то чем она тогда стала? Азией? Или ни тем и ни другим, а так, болтается где-то «на вечном распутье между Европой и Азией», как выражается, скажем, Николай Борисов, автор единственной, как мы уже знаем, отечественной биографии Ивана III? В «мистическом одиночестве», как уточняет Александр Панарин?

Приверженцы новейшей патерналистской школы в постсоветской историографии колеблются, похоже, между двумя главными гипотезами о происхождении русской государственности. Авторы ТОМА VIII, к примеру, решительно, как мы видели, склоняются к неоевразийскому «особнячеству» России, по определению В.С. Соловьева, тогда как Борисов вроде бы еще не сделал окончательного выбора между чистым, так сказать, чингизханством (в духе Правящего Стереотипа) и смешанным евразийством. С одной стороны, он пришет , что «основанная на азиатских по сути принципах московская монархия была несовместима с западно-европейской системой ценностей». С другой стороны, однако, оговаривается он, подлая Европа тем не менее «коварно предлагала России свою систему ценностей, сознавая её губительность для великой евразийской монархии».

В обеих версиях патерналистской школы, однако, ключевое слово, конечно, «несовместимость». В обеих версиях коварство Европы одинаково заключается в том, что она сознательно предлагала – и предлагает – России яд под видом чуждой ей и губительной для неё «системы ценностей», предназначенной, понятное дело, её отравить. Или, как выразился однажды Г.А. Зюганов, для того, чтоб «ослабить Россию, а если удастся, то и уничтожить». Слава богу, радуется Борисов, русское государство всегда было начеку. Даже «в тех случаях, когда насущная необходимость заставляла российское правительство пользоваться материальными достижениями Запада, оно ревниво следило за тем, чтобы вместе с водой не зачерпнуть и жабу». Происходило это главным образом потому, что «русские в глубине души всегда считали себя народом, избранным Богом».

А заимствовать материальные достижения у Европы приходилось вовсе не из-за того, что без них «великой евразийской монархии» угрожала тотальная деградация, но исключительно по причине своего рода государственной тоски. Потому, что «бремя исторического одиночества порой становилось невыносимым».

Удивительно ли, спрошу я читателя, что расходимся мы с патерналистской школой в принципе, так сказать, изначально? Удивительно ли также, что ровно ничего он, читатель, не узнает из монографии Борисова ни о церковной Реформации, ни о Великой земской реформе, ни о «лутчих людях» русской деревни, а судьбоносной борьбе нестяжателей против иосифлянства посвящен в 650-страничной книге лишь один нейтральный абзац? Иван III у него, как мы помним, «создатель самодержавия». И в государстве, которое он построил, «много от жестокой, но внутренне хрупкой восточной деспотии в духе Золотой Орды». Важно на самом лишь то, что это замечание Борисова как раз и вводит нас в эпицентр теоретических дискуссий о природе русской государственности, бушевавших в 1960-е и на Западе и в СССР. Вводит, несмотря даже на то, что автор, судя по всему, о них и не подозревает.

Дело в том, что упомянутая им «восточная деспотия» еще с XVI века была общепринятым для европейских мыслителей определением азиатской государственности (крупнейший её знаток Карл Виттфогель называл деспотию «системой тотальной власти». В противоположность ей политическим псевдонимом европейской государственности полагалась «абсолютная монархия» (или, как называл её Монтескье, «умеренное правление»). Только разобравшись в этой терминологической подоплеке тогдашних споров сможет читатель понять, почему вокруг противостояния европейского абсолютизма и восточной деспотии ломалось столько копий. И что, собственно, имел в виду известный американский историк Доналд Тредголд, когда предварял в 1964 году сборник статей на эту тему вопросом: «Где место России в истории? Следует ли её рассматривать как одну из азиатских систем или как одно из европейских сообществ?»

Короче говоря, сводилось все в теоретических или, если хотите, метаисторических дискуссиях 1960-х к тому, что я называю биполярной моделью, т.е. к выбору между европейским абсолютизмом и восточной деспотией. Согласно этой модели, политическая система, не соответствовавшая параметрам абсолютизма, автоматически зачислялась по ведомству азиатских «систем тотальной власти».

Я говорю о дискуссиях 1960-х потому, что то была пора самых бурных, пусть большей частью, как мы еще увидим, и бесплодных метаисторических обсуждений нашего предмета. Никогда ЕЩЕ не было ничего подобного столь представительным спорам о природе и происхождении русской государственности. И, БОЮСЬ, НЕ БУДЕТ. ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ ТОМ VIII И «ИВАН ГРОЗНЫЙ» ДЕ МАДЕРИАГИ – ДУРНОЕ ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ. ИВАНИАНА, ПОХОЖЕ, ДЕГРАДИРУЕТ. И поэтому, я думаю, нет нам, пожалуй, смысла очень уж подробно останавливаться на противоречиях в исторической мифологии Н. Борисова и вообще чингисханской школы в постсоветской историографии, хоть они и бросаются в глаза. Ну вот хоть один пример. Мы слышали от Борисова, что московская монархия основана была «на азиатских принципах», но также и жалобы на её «историческое одиночество». Но ведь вокруг тогдашней Москвы было сколько угодно таких деспотий С «АЗИАТСКИМИ ПРИНЦИПАМИ» – и Золотая Орда, о которой он сам упоминает, и Крымское царство, и Оттоманская империя, и Персидская, и Китайская. Откуда же одиночество-то?

Ну что тут скажешь? Разве что ЕЩЕ РАЗ посочувствУЕШЬ Первостроителю РОССИИ, УЖ ОЧЕНЬ крупно не повезло ему с биографом. НО куда интереснее, согласитесь, послушать, к какому из полюсов биполярной модели относили Россию действительно серьезные теоретики в СССР и на Западе в 1960-х.