Все записи
МОЙ ВЫБОР 07:26  /  27.02.21

240просмотров

Часть третья. Глава 9 Иваниана

+T -
Поделиться:

«Прелести кнута»

Короче, Кавелин писал так, словно на Петре рус­ская история и закончилась. И жил он не в реальном полицейском государстве, а в некой воображаемой стране, где нет ни рабовладе­ния, ни нового «родового вельможества» (к которому, кстати, он и сам принадлежал), а есть лишь одно «начало личного достоин­ства». Писал так, будто сверхдержавная мощь России и была иско­мым отрицанием отрицания. «Теперь все образованные люди инте­ресуются русской  историей; не только у нас, даже в Европе многие ею занимаются. Объяснять причины этого... явления мы считаем из­лишним. Россия Петра Великого, Россия Екатерины II, Россия XIX ве­ка объясняют его достаточно... Её судьба совсем особенная, исклю­чительная... Это делает её явлением совершенно новым, небывалым в истории».

Мы небывалые, мы исключительные, нас «целый мир страшит­ся», попробуй нами не интересоваться — вот же что говорит нам Ка­велин. Ломоносов и Татищев, однако, пришли к тому же выводу сто­летием раньше — без всяких премудростей гегелевской диалектики.

Просто не было им никакой нужды подрумянивать и припудривать хамскую рожу самодержавия, прятать её под цивилизованным гри­мом «начала личного достоинства», дабы сделать приемлемой для либералов и прогрессистов середины XIX века. По сути, всё, что сде­лал Кавелин в Иваниане, можно суммировать в одном предложе­нии: он попытался примирить Ломоносова со Щербатовым, предста­вив сверхдержавную мощь России и «прелести кнута» необходи­мым условием «личного достоинства».

Но как же удалось ему убедить в своей правоте чуть не всю рус­скую историографию его времени? Частично объясняется это, как мы видели, изящным теоретическим пируэтом: Кавелин противопо­ставил славянофильской абсолютной уникальности России более комфортабельную для просвещенной публики относительную, так сказать, уникальность отечества. Я не говорю уже, что он был пер­вым, кто внес в русскую историографию критерий исторического прогресса, представил, говоря его словами, «русскую историю как развивающийся организм, живое целое, проникнутое одним духом, одними началами».

Но главное, я думаю, даже не в этом. Лишь современному и во­обще постороннему взгляду очевидно, что Кавелин просто постули­ровал свою концепцию, даже не пытаясь ее доказывать. Для тогдаш­него русского уха всё было доказано — с огромной, с покоряющей убедительностью. Не историческими свидетельствами (которые пол­ностью у Кавелина отсутствуют), даже не диалектикой. Доказано ху­дожественной логикой его концепции, могучим артистизмом ее из­ложения, буквально гипнотизировавшим тогдашнего читателя. Ка­велин внес совершенно новое измерение в оценку эпохи царя Ивана, вдруг полностью переместив акценты в известной трагедии.

Если после Карамзина представлялась эта эпоха трагедией стра­ны, то под пером Кавелина оказалась она трагедией царя. «Неисто­вый кровопийца», «злодей, зверь с подъяческим умом» обратился вдруг в одинокого героя античной трагедии, бесстрашно бросивше­го вызов неумолимой судьбе.

Как он это делает?

«Древняя до-Иоанновская Русь пред­ставляется погруженною в родовой быт. Глубоких потребностей дру­гого порядка вещей не было, и откуда им было взяться? Личность — единственная плодотворная почва всякого нравственного развития, еще не выступала; она была подавлена кровными отношениями». Чего только ни делал царь Иван, чтобы вывести страну из этой не­пробудной дремоты, обрекавшей ее на вечный, на «китайский» за­стой! Он «уничтожил областных правителей и всё местное управле­ние отдал в полное заведование самих общин». Не помогло.

Бояре, вытесненные из местного управления, сосредоточились в Москве, «Дума находилась в их руках, они одни были ее члена­ми». Царь пытается вытеснить их и из центра. «Цель та же: сломить вельможество, дать власть и простор одному государству». По­скольку лишь оно, государство, представляет, как мы помним, «единственно живую сторону нашей истории», то ограничивать его «власть и простор» — преступление перед этой историей. Грозный это понимает, бояре — нет.

Но царь их теснит, «все главные отрасли управления отданы дья­кам... вельможи почти отстранены от гражданских дел». Он настига­ет их и в самой Думе: «И в неё вводит начала личного достоинства». Но не получается: боярские традиции стоят поперек дороги, связыва­ют ему руки, сводят его реформы к нулю. Нет вокруг людей, понимаю­щих его великие замыслы, нет учреждений, способных их воплотить.

«Общины, как ни старался оживить их Иоанн для их же собственной пользы, были мертвы, общественного духа в них не было, потому что в них продолжается прежний полупатриархальный быт».

Не одно, заметьте, вельможество виновато — бессильна, мерт­ва, нереформируема вся славянофильская «Земля». Сам дух страны отчаянно сопротивляется реформам. Горе, горе великому царю, он «жил в несчастные времена, когда никакая реформа не могла улуч­шить нашего быта... Иоанн искал органов для осуществления своих мыслей и не нашел; их неоткуда было взять... в самом обществе не было еще элементов для лучшего порядка вещей».

Чем же, скажите, могла завершиться эта неравная борьба опе­редившего свое время титана с упрямой, глухой, враждебной судь­бой? «Иоанн изнемог, наконец, под бременем тупой полупатриар­хальной, тогда еще бессмысленной среды, в которой суждено ему было жить и действовать. Борясь с ней насмерть много лет и не видя результатов, не находя отзыва, он потерял веру в возможность осу­ществить свои великие замыслы. Тогда жизнь стала для него неснос­ной ношей, непрерывным мучением: он сделался ханжой, тираном и трусом. Иоанн Iтак глубоко пал именно потому, что был велик».32 Видите теперь, откуда росли крылья у «падшего ангела», нари­сованного Белинским? Разве перед нами не трагедия, достойная пе­ра Шекспира, а заодно и Сервантеса? Отважный Дон Кихот, изнемог­ший в борьбе с тупыми патриархальными драконами поневоле пре­вращается под конец в Макбета. И поскольку роль леди Макбет исполняла при нем сама История, то достоин он не одного лишь со­жаления, но и восхищения. И загадочное раздвоение личности, так измучившее Щербатова и Карамзина, получило отныне не только объяснение, но и оправдание: зверства, которыми запятнал себя в своем падении царь Макбет, свидетельствовали отныне лишь о том, как благороден и велик был на взлете своих сил и надежд царь Дон Кихот.

Продолжение следует