Все записи
МОЙ ВЫБОР 07:30  /  10.04.21

287просмотров

Часть третья. Глава 11

+T -
Поделиться:

Следующее поколение

Конечно, новейшие историки более раскованны, священных «высказываний» для них уже не существу­ет, да и властям предержащим теперь не до научных изысканий о та­ких древностях. И это ощущение внутренней свободы радует. Но все-таки коренного переосмысления полити-ческой истории Рос­сии XVI века, завещанного им Зиминым, так и не произошло.

Самой впечатляющей из новых работ, я думаю, «Иван Грозный» В. Кобрина. Всед за С. Н. Каштановым, Кобрин признает, что «опричнина не была антибоярским мероприятием». Более того, в отличие от Зимина, он отказывается подставить наместо выпавших из тележки бояр «кнежат», избегая тем самым платоновской ловушки. Отсюда снова, казалось бы, один шаг до признания опричнины «мероприятием  антикрестьянским». Каштанов этот шаг отважно делает, но Кобрин, увы, перд ним пасует. Жаль. Тем более, потому, что здесь ключ к обоим главным «секретам» русской истории. Как секрету поразительного долголетия последствий самодер-жавной революции Грозного, затянувшихся на столетия, так и секрету хронического отставания от Европы.

На самом деле ключ этот очевиден: уничтожение независимого крестьянства опричниной положило конец его дифференциации, единственному источнику формирования среднего класса. На века осталась Россия, по сути, без среднего класса, главного мотора исторического развития.

Даже интересная мысль Кобрина, что важно не столько то, против кого направлена была опричнина, сколько то, за что, собственно, воевал Грозный, не компенсирует отсутствие в его концепции проблемы крестьянства/среднего класса. Тем более, что ответ Кобрина напрашивается: «Вряд ли руководи­ли царем какие бы то ни было стремления, кроме укрепления лич­ной власти». Отсюда как будто бы следует, что, если для установления в тогдашней России самовластья понадобился тотальный тер­рор, это много говорит нам о природе власти в досамодержавной Москве середины XVI века, не так ли?

Но Кобрин, как и авторы Тома VIII, вдруг круто сворачивает в сторону от, казалось бы, логичного заключения. Те ведь тоже толку­ют о том, как катастрофически изменилась ситуация в России после того, как «Иван, прозванный Грозным, установил жестокую личную диктатуру», подавив с помощью террора все «признаки гражданско­го общества». И тоже не делают из этого ровно никаких выводов. Вот и Кобрин их не делает. Напротив, «что ни говори, а казнь Владимира Старицкого ознаменовала конец удельной системы на Руси». И что же из этого, по мнению Кобрина, следует?

«Получается, что вне зависимости отжеланий и намерений царя Ивана опричнина способ-ствовала централизации, была объективно направлена против пережитков удельного времени». Как видим, за­ключение Кобрина ближе к Платонову 1920-х, нежели к Носову 1960-х.

Никакого продвижения по сравнению с прорывом Шмидта не за­метно у Кобрина тоже. «Сущес-твовала ли в реальной жизни, — спра­шивает он, — альтернатива тому пути, по которому пошел царь Иван, вводя опричнину? Да, существовала. Это показала деятельность Из­бранной рады, при правлении которой... были начаты глубокие структурные реформы, направленные на дости-жение централизации. Этот путь не только не был таким мучительным и кровавым, как оп­рич-нина, но и... исключал становление снабженной государственным аппаратом деспотической монархии». Ей-богу, Шмидт сказал то же самое короче и ярче. И вдобавок на два десятилетия раньше.

Я не говорю уже о том, что вся концепция Кобрина по-прежне­му привязана к серому консенсусу с его вездесущей «централизаци­ей». Задача интеграции, действительно стоявшая перед стра-ной в связи с Судебником 1550 года, даже не упомянута и дефиниционный хаос всё тот же — абсолютизм, деспотизм и самодержавие по-прежнему пишутся через запятую, как во времена Авреха. Что, как и прежде, делает невозможным отличить русское самодержавие от европей-ского абсолютизма и азиатского деспотизма (если, конеч­но, не прибегнуть для этого к эвфе-мизмам советского времени вро­де «абсолютизма европейского типа» и «абсолютизма, пропи-танно­го азиатским варварством»).

Естественно, мнение Кобрина о Грозном резко отрицательное: «Садистские зверства этого монарха резко выделяются и на фоне действительно жестокого и мрачного XVI века». Тем более, что «тот путь централизации через опричнину, по которому повел страну Иван Грозный, был гибельным, разорительным для страны. Он при­вел к централизации в таких формах, кото-рые не поворачивается язык назвать прогрессивными». И вообще, вопреки Кавелину и Ба­хру-шину, «аморальные деяния не могут привести к прогрессивным результатам». Конечно, это шаг вперед по сравнению со Скрынниковым, но не по сравнению с формулой Шмидта.

В целом, однако, книга Кобрина, хотя и вызывает симпатию, своим карамзинским, так сказать, благородством, недалеко продвигает нас к коренному переосмыслению пролитической истории XVI в.

Еще меньше, однако, продвигает нас к этому переосмыслению работа Б. Флори, хотя и в ней найдутся отдельные интересные мысли.

Он, в частности, как в 1960-е Носов, отчетливо понимает: самодержавная рево­люция (автор, впрочем, этого термина не употребляет) коренным образом изменила всю дальнейшую судьбу России. «Происшедшие в правление Грозного перемены наложили глубокий отпечаток на характер отношений между государственной властью и дворянским сословием, определив на долгие времена и характер русской государственности, и характер русского общества не только в эпоху средневековья».

Знает Флоря также, что в годы этой революции «был оборван наметившийся в середине XVI века в России процесс формирования сословного общества» и «государственная власть приобрела столь широ­кие возможности для своих действий, какими она, пожалуй, не обладала ни в одной из стран средневековой Европы». Вот, казалось бы, и подошел вплотную автор к преодолению дефиниционного хао­са, столетиями преследовавшего Иваниану. Один, вроде бы, шаг от­сюда до идеи о радикальном отличии самодержавия от европейско­го абсолютизма.

Но, также как до него Зимин и Кобрин, Флоря этого шага не делает, уходя в рассуждения о сравнительных достоинствах сословных учрежде­ний Западной и Центральной Европы. И в результате почти дословно повторяет искреннюю, но растерянную декларацию Михаила Нико­лаевича Покровского: «Приходится честно сказать читателю, что на вопрос об историческом значении деятельности Ивана IV мы до сих пор не имеем окончательного ответа. Остается лишь надеяться, что его могут принести труды новых поколений исследователей». Добавим к этому неутешительному заключению Флори и при­вычно путаную сентенцию неоевразийца В.В. Ильина: «Никакой раз­ницы между Иваном IV, укреплявшим централизм рубкой голов, и Петром I, бравшим рубанок и занимавшимся тем же — утвержде­нием устоев восточного деспотизма в России, — нет». Из огня, как видим, да в полымя. Одни изо всех сил пытаются доказать, что рус­ское самодержавие неотличимо от европейского абсолютизма, дру­гие, столь же категорически, что неотличимо оно, оказывается, от восточного деспотизма. И по-прежнему ни те, ни другие не дают себе труда определить, наконец, что, собственно, имеют они в виду под каждой из этих форм юридически неограниченной монархии.

Так или иначе, если исходить из представления об Иваниане как об индикаторе общественного сознания, это затянувшееся топтание её на месте означает, что дело плохо. Иллюстрацией к тому, насколь­ко плохо, может служить книга Льва Гумилева «От Руси к России», то­же полная рассуждений об Иване Грозном и его опричнине. Хотя, строго говоря, автора нельзя отнести к следующему поколению ис­ториков, но издана книга все же в 90-е годы и популярность её несо-поставима с популярностью академических трудов, которые мы сей­час цитировали.

Несомненно, что само явление откровенно разбойничьей оп­ричнины в разгар замечательного подъема России, когда, говоря на гумилевском жаргоне, «уровень пассионарного напряжения су­перэтнической системы достиг пика», безжалостно ломает всю его биосферную теорию. Что-бы спасти теорию, следует любой ценой вынести Грозного вместе с опричниной, так сказать, за скобки рус­ской истории.Гумилев, однако, не имел ни малейшего представления о том, что про-исходило в Иваниане за четыре столетия, и потому сделал он это несколько, мягко говоря, не-ловко. Вот так: «Опричнина была со­здана Иваном Грозным в припадке сумасшествия». Согла-ситесь, что соперничать по своему глубокомыслию вывод этот может разве что с заключением еще более популярного А.Т. Фоменко, уверяюще­го читателей, что никакого Ивана Грозного вообще не было, а испол­няли эту роль четыре разных человека. Тем более, что одним из этих четырех был, по мнению Фоменко, юродивый, известный под име­нем Василия Блаженного. Популярными книги Фоменко стали, однако, лишь после смерти Гумилева. Лев Николаевич, похоже, и не подозревал, что подмога со стороны собрата по мистификации русской истории близка. При­шлось искать объяснения своему странному выводу в собственной туманной тео-рии. Обнаружилось, что «в опричнине мы в чистом ви­де сталкиваемся с тем, что характерно для каждой антисистемы: до­бро и зло меняются местами».

Теперь понятно? Что ж, лучшего объяснения не нашлось. Допус­тим, однако, что сумасшедший Иван представлял в этой «антисисте­ме» зло, но с кем в таком случае поменялся он местами? С Василием Блаженным? И откуда вообще взялась эта зловещая антисистема в самый разгар «пассионарного» государства на Руси, да еще в его наивысшей «акматической фазе»? И вот тут мы, кажется, добираемся, наконец, до сути дела: «она стала частным выражением того не­га-тивного мироощущения, которое всегда является следствием тес­ного контакта двух суперэт-носов».

В переводе на русский это должно, по-видимому, означать, что без железного занавеса между «суперэтносами» России и Европы, в обоих начинает происходить черт знает что: цари сходят с ума, доб­ро и зло меняются местами, и вообще возникает опричный террор. Непонятно лишь, почему всё это произошло только в одном из двух «суперэтносов», в российском. Почему ни-чего подобного опрични­не не случилось в Европе? На это, увы, у Гумилева ответа нет. Зато он прозрачно намекает, что виною всему были реформаторы-еретики, мироощущение которых «по-лучило свое наиболее яркое воплоще­ние в опричнине». Иначе говоря, в злодеяниях палачей виноваты жертвы. Они же, оказывается, каким-то образом «помешали победе России в Ливон-ской войне».

Может быть, читатель что-нибудь и понял в этой смеси экзотичес­ких терминов с откровенной проповедью нового железного занаве­са. Я, хоть убей, не понял ничего. Кроме, конечно, того, что ни ма­лейшего отношения к российской реальности XVI века, к Грозному царю и его опричной эпопее объяснение Гумилева попросту не име­ет. Более важно, однако, что не только не откры-лись в Иваниане конца XX века новые философские горизонты, но и старые, как ви­дим, оказались замутнены.

Для Иванианы 2005 год был, пожалуй, са­мым продуктивным в её истории: целых две моногра-фии, специаль­но посвященных царю Ивану. Мельком мы уже упоминали обе. При­шло время поговорить о них подробнее.

Продолжение следует