Все записи
МОЙ ВЫБОР 07:10  /  12.04.21

133просмотра

Часть третья. Глава 11

+T -
Поделиться:

Религиозный аспект

Первая из них принадлежит перу Александра Дворкина, кото­рый, говоря словами его научного руководителя и духовного настав­ника протопресвитера Иоанна Мейендорфа, «выступает не только как историк, но и как профессиональный богослов». Эта необычная комбинация, боюсь, и привела к несколько странному взгляду на конфликт между царем и его правительством. Трак-тует его Дворкин главным образом как конфликт идеологичес­кий. Антитатарская стратегия Пра-вительства компромисса (он назы­вает его Избранной Радой) выглядит под его пером подозри-тельно похожей на позицию славянофилов середины XIX века и особенно М.П. Погодина, пози-цию, о которой еще предстоит нам подробно го­ворить во второй книге трилогии.

«Если Москва и в самом деле Третий Рим, а Московская Русь но­вый Иерусалим, — сообщает нам Дворкин предполагаемую суть этой стратегии, — ей следует... признать себя ответственной за судьбу христиан, остающихся под иноверным игом, и в конце концов отвое­вать Константино-поль». Значит о Константинополе заботился князь Андрей, умоляя царя не открывать южную границу страны крым­ским разбойникам, а вовсе не о судьбе своей страны? Странно. Но допус-тим. Совершенно другой точки зрения держался, согласно Дворкину, царь Иван. Больше того, «именно здесь залегали корни разногласий между Иваном и советниками Избранной Рады, ибо держава, которую он хотел создать, не имела ничего общего с Византией, отринутой бо­гом и плененной турками. Русь виделась Грозному сильной наслед­ственной монархией наподобие национальных монархий, какими были тогда Испания, Англия и Франция».

Тут Дворкин опирается на авторитет известного историка церк­ви протоиерея Георгия Флоров-ского, который тоже утверждал, что «не только политически, но и культурно Грозный был обращен именно к западу...». Да, соглашается Дворкин, «взгляд Ивана был в зна­чительной степени обращен в сторону запада». И главным его гре­хом был «упорный отказ признать за Москвой долг перед византий­ским наследием и обращение к западу».

Так вот в чем, оказывается, дело: «в кровожадного тирана» ца­ря превратило именно его пред-почтение «западничества» византийству. Непонятно тут лишь одно — почему в таком случае обру­шился Грозный как раз на Запад и даже предложил турецкому сул­тану союз именно против Запада? И до такой степени важна была для царя эта война с Западом, что ради неё открыл он южные гра­ницы России, подвергнув страну смертельной опасности? К сожа­лению, автор не за-метил во всем этом очевидного, казалось бы, противоречия.

Увы, это не единственное противоречие, которого он не заме­тил. Отец Мейендорф так рекомен-дует главное открытие своего уче­ника: «Иван находился под обаянием идей западного Ренес-санса, скорее всего был знаком с сочинениями Макиавелли и, сверх того, восхищался военно-монашескими орденами запада». А вот что пи­шет ученик: «Взор первого царя всё время обра-щался к прошлому. И он хотел воссоздать это прошлое таким, как оно, по его мысли, бы­ло всег-да... Даже разрушая вековые традиции, полагал, что действу­ет во имя этих самых традиций». Оставался, говоря словами Клю­чевского, верен «воззрениям удельного вотчинника».

Так что же в таком случае растлило Грозного — «обращение к западу», как полагал Георгий Флоровский, или «обращение к про­шлому», как думал Василий Ключевский?

Все эти противоречия, однако, мелочи по сравнению с глав­ным. С тем, что молодой современ-ный историк-богослов, воспитан­ный одним из самых прогрессивных православных теологов, ни на минуту не задумался над исторической виной иосифлян (и, следовательно, церкви, которую они возглавляли). В первую очередь за­ключается эта вина в том, как мы помним, что во имя своих корыст­ных земных интересов отстояли иосифляне в затянувшейся на четы­ре поколения идейной войне неотторжимость монастырских земель, сокрушив тем самым политическое наследие Ивана III.

Не приходит это в голову Дворкину, даже когда говорит он о старце Артемии, лидере четвертого поколения нестяжателей (впоследствии бежавшем из заточения в Литву), который «усматри­вал корень всех зол... в церковном землевладении». Автор знает, что «выдвигаемый им [Артемием] план реформ предусматривал об­новление всей жизни за счет разделения монастырских земель сре­ди неимущих». И все-таки не догадывается, что спор между иосиф­лянами и нестяжателями шел вовсе не о тонкостях византийского православия (которые он подробно анализирует), но о решающем для будущего страны и роковом для России «земельном вопросе». Том самом, что в конечном счете и погубил в ней монархию.

Но и к этому ведь не сводится историческая вина иосифлянства, незамеченная Дворкиным. Я говорю о вековом его сопротивлении светскому образованию. О том, что обрекло оно страну не только на перманентное отставание от Европы, но и на правовое и политичес­кое бескультурье. Вот что пишут об этом современные российские культурологи. «Московская Русь в лице [иосиф-лянского] духовенства долго и упорно сопротивлялась распространению западной образо­ван-ности... Церковные иерархи полагали, что обращение к достиже­ниям человеческого разума вместо священного писания вовлечет Россию во „тьму поганьских наук", что ценность челове-ческого ра­зума несовместима с духовными ценностями православия... Прибе­гая к запретам, угрозам, преследованию и разрушению „новой обра­зованности", духовенство так и не выпол-нило своей социокультурной миссии, не предложило позитивной программы развития образова­ния, направленной на удовлетворение мирских потребностей и обес­печение безопасности России».

Мы еще будем говорить об этом во второй книге трилогии, но и сейчас мера «западничества» Грозного, представляющая глав­ный вклад Дворкина в Иваниану, вполне очевидна. Это ведь при Грозном победоносные иосифляне приравняли нестяжательство к «латинской ереси».

К сожалению, не только на отечествен­ном, но и на западном участке Иванианы постсоветский период отме­чен в лучшем случае топтанием на месте, а в худшем деградацией. Чи­татель, надо полагать, заметил это уже в главе, посвященной государ­ственному мифу (и его западным эпиго-нам). Но самый знаменитый пример, конечно, новая биография царя, которая так и называется «Иван Грозный», опубликованная в том же 2005 году одним из лучших университетских изда-тельств Америки, и принадлежит перу Изабел де Мадариага. Расхвалена она была до небес. Вот образец из London Evening Standard: «Эта блестящая книга представляет великолепное достижение высокоакадемической (magisterial) науки... Замечатель­но легко читаемая проза и превосходная характеристика дегенера­тивного монстра, который был одновременно и чудо-вищно садист­ским преступником и трагической жертвой собственной власти».

Самое интересное, что часть этого цветистого панегирика — су­щая правда. Книга и впрямь по-дробная, обстоятельная, полная жи­вых деталей и действительно легко читается. Поистине за-мечатель­ный справочник о жизни и делах царя Ивана. Только вот с наукой, во всяком случае с исторической наукой, она, боюсь, имеет мало общего. Просто потому, что задумана вовсе не как исследование ро­ли Грозного Царя в русской истории, но как психологическая «дра­ма шекспи-ровских пропорций».

Главное, что пытается разгадать автор: как совмещались в одном человеке «дегенеративный монстр» и кавелинский трагический герой (особенно любопытно это потому, что Кавелина де Мадариага не чита­ла, по крайней мере, в её избранной библиографии он отсутствует).

Нет слов, противоречия в характере Грозного — тема, как мы уже знаем из опыта Карамзина и Кавелина, замечательно интерес­ная. Для художника, как, впрочем, и для психиатра. Проблема лишь в том, что историки, как свидетельствует Иваниана, давно уже (почти полтора столетия назад) за её пределы вышли и волнуют их, как мы видели, совсем другие проблемы. Например, различие между «аб­солютизмом европейского типа» и «абсолютизмом, насыщенным азиатским варварством» (различие, до которого де Мадариаге нет, как оказалось, никакого дела). Или вопрос о конституционности Бо­ярской думы накануне самодержавной революции и связанный с ним знаменитый спор между В.И. Сергеевичем и В.О. Ключевским, о котором ей тоже ничего не-известно (мы еще остановимся на этом споре в заключительной главе книги). Или, допустим, за-мечатель­ная гипотеза М.П. Погодина о непричастности царя к реформам Правительства ком-промисса. Или, наконец, решающий вопрос, ко­торый точно сформулировал Борис Флоря, о том, действительно ли «происшедшие в правление Грозного перемены определили на долгие времена и характер русской государственности и характер русского общества».

Всё это де Мадариагу попросту не интересует. И поэтому нет в именном указателе ее книги не только Кавелина, но и Погодина, не говоря уже о Сергеевиче, Носове или Каштанове. Это по-нятно. Непо­нятно другое, американское издание моей книги, где обсуждаются все эти сюжеты, в её указателе как раз есть. Более того, она даже ре­цензию на эту книгу писала и, следовательно, не могла не знать, по крайней мере, о существовании проблем, о которых полтора сто­летия пи-сали и спорили русские историки. Тем не менее не только не получили они даже мимолетного отражения в её книге, она вообще склонна думать, что все эти проблемы попросту выдуманы русскими историками.

Вот что она об этом пишет: «Очень может быть, что они [мы то есть, русские историки] говорят об этом по причине комплекса исто­рической неполноценности, поскольку видят, как запоздала Россия в развитии политических (и социальных) институтов, способных вы­ражать интересы и нужды народа». Что ж, дама безусловно храб­рая. Действительно, нужно иметь порядочный запас отваги (и бес­тактности), чтобы одним росчерком пера зачислить всю русскую ис­торио-графию по ведомству психиатрии.

Не знаю, что ответят на это другие. Я отвечу на откровенность от­кровенностью. Для историка «Иван Грозный» де Мадариаги — книга незначительная, не более чем справочник. Подновлен-ный, конечно, после Карамзина, но в концептуальном смысле не продвинувшийся ни на шаг дальше Кавелина. Другими словами, справочник, который в принципе мог быть составлен еще до Ключевского.

Честно говоря, намного большим для меня разоча­рованием, чем неспособность только что рассмотренных изданий преодолеть барьер 1960-х, было появление в том же 2005 году сов­сем другой книги, посвященной общему обзору русской истории под углом зрения современной культурологии. Мы уже упоминали её по ходу дела. Она называется «История России: конец или новое на­чало?» (впредь для краткости будем называть её «История России»).

Это в высшей степени серьезная работа, во многих отношениях замечательная, и мы еще не раз обратимся к ней в других книгах три­логии. К сожалению, однако, именно в решающем воп-росе об исто­ках трагедии русской государственности, три её автора безоговороч­но подчинились Правящему стереотипу мировой историографии.

Продолжение следует