Все записи
МОЙ ВЫБОР 07:28  /  15.04.21

208просмотров

Часть третья. Глава 11

+T -
Поделиться:

Мощь Правящего Стереотипа 

 

Оттолкнуться предпочли они от известной, хотя и заурядной статьи A.И. Фурсова и Ю.С. Пивоварова «Русская система», которую мы тоже мимоходом упоминали. Статья действительно вызвала некоторый шум в середине 1990-х, но, подозреваю, исключительно по причине незна-комства московской публики с работами Карла Виттфогеля (которому посвятили мы, если помнит читатель, довольно много места в главе «Деспотисты»).

 

Ключевое понятие статьи — «русская власть». Согласно авторам, обязана Россия этой властью — «моносубъектом» всей своей дальнейшей истории монгольскому игу. Виттфогель, исходив-ший, как мы помним, именно из этого постулата, назвал Россию «подтипом полумаргинального деспотизма». Правда, уже в 1976 году один из его учеников Тибор Самуэли счел, как мы пом-ним, что этот постулат «только создает проблему». Создает потому, что «совершенно недос-таточно одной силы при-мера, одной доступности средств, чтобы правительственная система, столь чуждая всей прежней политической традиции России, пустила в ней корни и расцвела. В конце концов Венгрия и балканские страны оставались под турецким владычеством дольше во многих случаях, чем Россия под монгольским игом, и не одна из них не стала после освобож-дения восточным деспотизмом».

 

Нужно было, по мнению Самуэли, что-то еще, кроме монгольского влияния, чтобы Россия неожиданно трансформировалась в «подтип полумаргинального деспотизма». Тем более, что не только балканские страны оставались под турецким игом вдвое дольше, чем Россия под монгольским. Испания, как мы уже говорили, оставалась под арабским владычеством даже втрое дольше — и ничего подобного ни с кем из них почему-то не произошло. 

 

К нашему удивлению, однако, авторы «Истории России» принимают постулат Фурсова и Пи-воварова (и, стало быть, Виттфогеля). С тем лишь, правда, дополнением, что, поскольку между окончанием монгольского владычества и оформлением «русской власти» (читай: деспотизма, который по печальному обыкновению перепутан с самодержавием) прошло все-таки столетие, то, «кроме монгольского влияния, [должно было быть] что-то еще».

 

Иначе говоря, дословно повторяют авторы «Истории России» аргумент Самуэли, хотя их «что-то еще», конечно, отличается от того, которое предлагает он. Для Самуэли это, как мы помним, была «перманентная мобилизация скудных ресурсов для обороны», а для них — нечто более замысловатое. А именно, что «народный политический идеал в условиях централизованной государственности свою демократически-вечевую составляющую в значительной степени утратил и стал «авторитарно-монархическим».

 

Правда, «авторитарно-монархическим» стал этот идеал в условиях цетрализованной госу-дарственности и в Испании и, допустим, в Болгарии тоже. И тем не менее ничего похожего на «испанскую власть» или, скажем, «болгарскую» в них не сложилось. Одна Россия, выходит, усвоила «политическую матрицу» завоевателей. Но почему же только она? Нет на этот решаю-щий вопрос ответа ни у Фирсова и Пивоварова , ни у авторов «Истории России». Ни те, ни другие вопрос этот даже и не поставили. 

 

Есть, однако, вопрос еще более серьезный. Может ли историк позволить себе попросту сбросить со счетов целое столетие русской государствен-ности? Да еще столь драматическое столетие, вместившее в себя столько исторически значительных событий, иные из которых определили судьбу страны на сто-летия вперед? Ну, хотя бы борьбу четырех поколений нес-тяжателей за церковную Реформацию, так подробно описанную в этой книге. Или тот же Судебник 1550 года, который назвали мы здесь русской Magna Carta, а Ключевский консти-туционной хартией? Или «крестьянскую конституцию» Ивана III (Юрьев день)? Или «эру Адашева», о которой знает даже де Мадариага? Или, наконец, эпохальный спор между антитатарской и антиевропейской стратегиями внешней политики, приведший к четверть-вековой Ливонской войне?

 

Так неужели вся эта гигантская драма фатально обречена была закончиться брутальной революцией Ивана Грозного, как склонны трактовать её авторы «Истории России» (Иван lll, мол, давил аристократию «осторожно», Василий III — уже «весьма ощутимо», а Грозный лишь завершил дело «кровавой расправой»). Не слишком ли похоже это на фатализм, с которым уже цитированный нами А.П. Тейлор, патриарх современной английской историографии, приговорил в своё время немецкий народ к национальному небытию? Помните, «то обстоятельство, что немцы закончили Гитлером, такая же случайность, как то, что реки неминуемо впадают в море... История Германии как нации завершилась»?

 

Поистине велика должна быть мощь Правящего стереотипа, если и в начале XXI века он все еще в силах подчинить себе даже самые передовые, самые сильные и либеральные умы.

С точки зрения Иванианы, как отражения национального самосознания, означать эта её деграда-ция может лишь одно: Рос-сия снова на том же распутье, на каком колебалась она в 1550-е, когда выбор был, по словам Н.Е. Носова, «между нормальным буржуазным развитием страны и подновлением феодализма». И по-прежнему нету нас ответа на вопрос: последней ли на самом деле была описанная здесь третья коронация Грозного.

Вдумайтесь, что означает этот главный вывод, к которому привела нас Иваниана. Почти полтысячелетия спустя после пережитой в позднее Средневековье национальной трагедии страна всё еще перед тем же выбором, что терзал её в ту темную пору. И сколько еще суждено ей находиться в этой страшной ловушке? Ведь и сегодня один лишь бог знает, какой ценой она из нее выкарабкается.

 

Похоже, что нет другого способа минимизировать эту цену, кроме как отчетливо осознать, наконец, происхождение и природу этой жестокой государственности, навязанной стране сто-летия назад триумфом «иосифлянской музыки Третьего Рима», по выражению А.В. Карташева, и самодержавной революцией Грозного. Но мыслимо ли такое осознание без ясного предс-тавления о политической культуре, в которой этот триумф и эта революция оказались возмож-ны? Без представления, другими словами, которое дает нам Иваниана?

 

Да только ради того, чтобы получить это представление, стоило, согласитесь, разгребать дебри многовекового спора, обсуж-дать древние ошибки и вспоминать давно забытые подробности старинных идейных баталий. Просто потому, что никак иначе не сопоставить сегодняшний выбор России с тем, который стоял перед нею двадцать поколений назад.

 

Другое дело, что решение задачи, если понимать под ним ответы на мучительные вопросы, поставленные перед нами Иванианой, далеко выходит за пределы моей темы. И тем не менее ответы эти связаны с ней, они прямо из неё вытекают. Я не говорю уже, что заключен в ней бесценный опыт российской традиции Сопротивления произволу власти. По всем этим причи-нам едва ли могу я счесть свою задачу исполненной, даже не попытавшись воспользоваться этим опытом, чтобы хотя бы наметить пусть некоторые подходы к ответам на вопросы Ивани-аны. Именно это и попытаюсь я сделать в заключительной главе.

Заключение

Век XXI. Настал ли момент Ключевского?

 

«Наша уверенность в достаточном знакомстве с историей своего государства является преждевременной.»

 

                                                                                                                         В.О. Ключевский

 

Самое важное, чему учит опыт Иванианы, это, я думаю, терпению. Медленно, мучительно-мед-ленно крутятся, начиная с самодержавной революции середины XVI века, жернова русской го-сударственности. Не говоря уже о том, что порою они и вовсе устремляются, как свидетельству-ет та же Иваниана, назад, в обратном направлении — прочь от Европы, от просвещения и гарантий от произвола власти.

Но не одному лишь этому она учит. Еще и умению разглядеть вектор ее движения — за сбивающей с толку суетой быстротекущих событий, нередко спо-собных довести современников до отчаяния, даже до сомнения в силе человеческого разума вообще, как слышали мы однажды от Степана Борисовича Веселовского. В такие минуты — а первое десятилетие XXI века, похоже, и есть одна из таких минут (в масштабах четырехсотлет-ней Иванианы, конечно) — важнее всего не упустить из виду общее направление, в котором, несмотря на все откаты и разочарования, движется история России — и с нею Иваниана. А она, как видели мы в этой книге, действительно движется. В феврале 1861 года положен был конец самому страшному вековому наследству революции Грозного — и величайшему стыду и позору России — порабощению десятков миллионов соотечественников.

Ничего не осталось после февраля 1917-го от «персональной мифологии» царя, от сакральнос-ти самодержавия, столетиями воспринимавшегося как естественное состояние русского са-мосознания (напротив, весь сыр-бор и разгорелся-то в 2008 году вокруг немыслимой еще четверть века назад, не говоря уже о царских временах, добровольной отставки главы госу-дарства, какая уж там, право, сакральность!).

 

Канула в Лету — причем навсегда, необратимо — империя. И с нею заглохла иосифлянская «музыка Третьего Рима». 

Остались лишь ментальная инерция в массах, реакционные ин-тересы властей предержащих да нервная — и беспомощная — растерянность либеральной России.

При всём том грех было бы не заметить, что институцио-нальные основы самодержавной государственности, пусть и глубоко ушедшие за четыре с половиной столетия в толщу народ-ного самосознания, обратились сегодня, как видим, в труху, в прах, в воспоминание, для одних горькое, для других вдохновляющее, но для всех утраченное безвозвратно (кроме разве что газеты "Завтра", отчаянно продолжающей свою безнадежную иосифлянскую песнь о «Пятой империи» и столь же ностальгические мечты властей превратить страну, если уж не в «першее государствование», то, пусть в сырьевой, пусть даже виртуальный «центр силы» в современном мире).

Ключевский и «русский реванш»

 

Другое дело, что головокружительный рост цен на сырьевой экспорт России, в особенности нефте-газовый, практически гарантировал в последние годы еще один судорожный всплеск полубезумной грёзы о «Русском реванше». К солистам "Завтра" присоединился вдруг хор неожиданных, хотя большей частью и странноватых, союзников. Вот пример.

 

Бывший «федеральный комиссар» гремевшего еще недавно молодежного движения «Наши» Василий Якеменко повадился заявлять во всеуслышание, что намерен заменить своими ко-миссарами всю нынешнюю «пораженческую» элиту страны. «Пораженчество» её усматривал он, подобно идеологам "Завтра", в том, что не сумела эта элита «обеспечить России гло-бальное лидерство». А вот его комиссары, обещал он, ей такое лидерство обеспечат.

 

Каким образом совершили бы это чудо комиссары Якеменко, имея в виду, что при всех успехах её сырьевого экспорта ВВП России составляет лишь 2 % мирового, он, понятно, не объяс-нил. Скорее всего потому, что не имеет ни малейшего представления ни о мировой экономике, ни о мировой политике. Допустим, однако, что Якеменко лишь самовлюбленный персонаж без царя в голове, хотя и свёз однажды в Москву 60 тысяч «нашистов» со всех концов страны. Но Г.О. Павловский-то уж никак не великовозрастный Митрофанушка, а, напротив, матерый политтехно-лог, озвучивавший порою идеи администрации бывшего президента. Как же в этом случае объяснить, что и он, похоже, разделяет сумасшедшую мечту «нашистского» недоросля?

 

Я уже цитировал его громогласное заявление: «Мы должны сознавать, что в предстоящие годы... и, вероятно, до конца президентства немедленных преемников [Путина], приоритетом внешней политики России будет оставаться её трансформация в мировую державу XXI века или, если хотите, возвращение ей статуса мировой державы XXI века». Того, надо полагать, какого достигла она во времена СССР. Одно лишь забыл напомнить читателям Павловский. А именно, что кончилась эта возрожденная иосифлянская мечта о «Третьем — и последнем — Риме» для России плохо. Еще хуже на самом деле, нежели аналогичные миродержавные попытки Ивана Грозного и Николая I: не только сокрушительным поражением, но и окончательным развалом империи.

 

Нет сомнения, слышать все это в 2008 году печально и странно. Но можно ли забыть, что слышим мы лишь глухие отголоски «персональной мифологии» царя Ивана? И что звучат они сегодня, согласитесь — при двух-то процентах мирового ВВП! — скорее, как громыхание бутафорских лат? Или, если хотите, как отдаленное эхо минувших войн, когда определялась миродержавность числом танков, ядерных боеголовок и солдат под ружьем, а не процентами ВВП?

 

Вот почему, несмотря на все эти сегодняшние пародийные отзвуки некогда грозной и губи-тельной для страны идеи «першего государствования», вектор движения России все же очевиден. Если президент РФ говорит в 2008 году, что «российскую и европейскую демократию объединяют общие корни», что «у нас и общая история и единые гуманитарные ценности... общие правовые истоки», если предлагает он даже созвать общеевропейский саммит, чтобы обсудить «органичное единство всех ее [Европы] интегральных частей, включая Российскую Федерацию», ясно, в какую сторону направлен он, этот вектор. В ту самую, с которой, как мы видели, начина-лась история русской государственности. Пусть даже все это лишь риторика. И все-таки со времен Ивана III не слышали мы от лидеров России подобной риторики.

 

Да, выздоровление происходит невыносимо медленно. Да, на поверхности по-прежнему бушует пена имперского красно-речия и конфронтационной риторики. Но корни-то сгнили. И высокомер-ные словеса, сколь бы устрашающе они ни звучали, бессильны их заменить.Так же, как бес-сильно было зачеркнуть страшные итоги Ливонской войны гомерическое хвастовство Ивана Грозного. Тем более, что с историческим его наследством дело обстоит теперь куда хуже — и окончательнее. Ибо ветви дерева, лишенного корней, обречены отсохнуть.

 

Продолжение следует