Все записи
МОЙ ВЫБОР 07:16  /  19.04.21

309просмотров

Книга вторая. Загадка Николаевской России

+T -
Поделиться:

ЦИКЛЫ

На этом мы, пожалуй, завершим наш рассказ о начальных исторических циклах самодержавной России, которым посвящен первый том трилогии. Интереснее, я думаю, сложится разговор о сердце петровской  России, о самом плодотворном и неоднозначном из  этих циклов, лучше других известном читателю, пушкинским я его называю, третьем  цикле, обнимающем весь ХIХ -- начало ХХ  века. 

Но что это за зверь такой, эти циклы (контрреформа - оттепель - стагнация, затем бифуркация, то ли снова оттепель, то ли опять контреформа) и зачем они нужны? Короткий ответ: для структурирования политической истории самодержавия.  Мы уже видели его странный рваный ритм, регулярно перемежающий удушающие диктатуры с живыми и свободными либеральными оттепелями. С точки зрения обыкновенного наблюдателя такого просто не может быть. Ну, как не может с этой точки зрения земля вращаться вокруг солнца. В сфере политики выглядит она так: раз попала Россия в ловушку путинского режима значит выхода из нее нет. Но это противоречит всему ее прошлому, тому, что в самодержавной России выход всегда находился.

Одиннадцать раз, как мы помним находился (это, если не считать «прорывов в Европу», т.е. оттепелей, переросших в фундаментальные изменения системы вроде петровского «окна» или эпохи Горбачева/Ельцина, уничтожившей госплановскую экономику. С ними четырнадцать!). Напомню, вот они: 1606,1610.1675, 1700,1730, 1785.1801, 1825,1856, 1905, 1917 (февраль), 1956, 1987, 1991. Я не могу, и никто не мог, предсказать, как и когда диктатура должна смениться оттепелью. И если произошло это четырнадцать раз, даже в самых безнадежных, казалось, обстоятельствах, мыслимо ли, чтобы не произошло это в пятнадцатый? 

Лауреата Нобелевской  премии Илью Пригожина,  с предметом занятий которого нечто, подобное тому, что я называю оттепелями после диктатур, тоже, представьте себе, происходило, упрекнули однажды, что он преподносит нам невозможную в науке  жестко-детерминистскую схему, по сути, отрицающую случайность (в том же, скажу в скобках, в чем упрекают и меня). «Вы были бы правы, – ответил Пригожин – если бы не одно обстоятельство. Дело в том, что мы никогда не знаем  заранее, когда произойдет бифуркация. Случайность возникает вновь и вновь, как феникс из пепла. Мы не знаем, как и когда. Знаем лишь, что произойдет». Вопрос был закрыт.

Подумать только, годами ведь я мучился именно из-за того, что не знал заранее, когда вспыхнет следующий мой «феникс». Да, знал, что «после диктатуры», но это включает такую массу пере-менных, что  могу с уверенностью сказать, как Пригожин: не знаю. Посмотрите, как виртуозно играет сроками Путин, то ли ухожу в 24-м, то ли в 36-м. И вот, видите, именно эта  практическая уязвимость моей оттепели оказалась свидетельством непреложной ее принадлежности к Науке.      

Я уже не говорю, до какой степени накопленный опыт цикличности дает нам представление о том, что оттепель оттепели рознь: одни трактуются как революции (и до сих пор изучаются), другие напрочь забыты. С «прорывами» еще сложнее. Приходило ли вам когда-нибудь в голову, что петровский, например, «прорыв в Европу» – величайшая из русских реформ – по  многим признакам мог исполнить попутно и функцию контрреформы (превратив крепостничество в крестьянское рабство, отменив патриархию и тайну исповеди, оставив престолонаследие в руках самодержца  и  доведя страну до «края конечной гибели». Мысль ничуть не менее крамольная, нежели Иван III во главе «европейской Росии (ЕС)»? Но что, кроме этой догадки, могло бы погасить трехвековой спор, которому не видно конца? Интересно лишь, что по поводу мысли об Иване III оспаривают меня до пены у рта, а по поводу Петра никто и не заметил.

Важнее, однако, что в конечном счете результаты всех оттепелей и прорывов до сегодняшнего дня сводились контрреформами к минимуму.

Но в том-то и дело, что минимум этот, как мы уже говорили, оказывался разный. Линейной зависимости не было. Конечно, если просто сравнить по сумме насилия режимы Грозного или Сталина с режимами Николая I и или, скажем, Путина, многим покажется, что последние и на статус контрреформы не тянут. Но по степени влияния на всю последующую историю России тянут. Да как еще тянут! Во всяком случае Николай в этом смысле, я всегда думал, в первой тройке.

Так, казалось мне, подготовил я сцену для третьего цикла. Но здесь , я, похоже, споткнулся. Очень авторитетные для меня историки стеной стояли, оказывается, за «восстановление баланса» в пользу императора Николая и особенно его наставника и вдохновителя Николая Михайловича Карамзина, под чьим пером московитская идеология собственно и приобрела современный вид. Просто отвергнуть их мнение я не смел. Пришлось спорить. Целый том трилогии ушел в результате на «Загадку николаевской России». С толком или нет, судить читателю.

ГЛАВА ПЕРВАЯ Вводная

Те 25 лет, которые протекли за 14 декабря, труднее поддаются характеристике, чем вся эпоха, следовавшая за Петром I.

                                                                                                         А.И. Герцен

Главный недостаток этого царствования в том, что все оно было ошибкой.

                                                                                                    А.В. Никитенко

В 1971 году в издательстве Принстонского университета вышло очередное издание книги маркиза де Кюстина о России при Николае I. Введение к ней написал знаменитый американский дипломат и историк Джордж Кеннан. Больше всего поразило меня в этом введении замечание Кеннана, что сталинский СССР, где служил он в начале 1950-х, неожиданно показался ему скверной копией России 1839-го, описанной Кюстином (хотя и оригинал, как знает читатель, выглядел не особенно привлекательно).

Прошло столетие, все, казалось бы, изменилось, над Кремлем развевалось красное, вместо трехцветного, знамя — и все-таки не мог Кеннан отделаться от ощущения, что не изменилось по сути ничего. Та же скрытность и подозрительность к остальному миру, та же всесильная бюрократия и та же всепроникающая идеология официальной народности, наглухо отрезавшая Россию от современного мира.

Мне кажется, что, доведись американскому историку прочитать еще и записки Михаила Петровича Погодина, одного из главных вдохновителей этой самой официальной народности, сходство, о котором говорил Кеннан, поразило бы его еще острее. Хотя бы по тому, что куртуазный французский аристократ, как говорится, в подметки не годился в качестве наблюдателя русской жизни московскому профессору из крепостных, который был человеком откровенности замечательной.

Конечно, суждение Погодина, которое я сейчас процитирую, относится ко времени Крымской войны, когда впервые после ливонской эпопеи Ивана Грозного Россия была поставлена на колени европейской коалицией. Погодин, по сути, каялся (не признаваясь, кажется, в этом даже самому себе) в горчайшей ошибке своей жизни. В том, что помог родиться монстру. И потому был он беспощаден: суждение его о николаевской России звучит для современного уха скорее как приговор. «Невежды славят ее тишину, но это тишина кладбища, гниющего и смердящего физически и нравственно... Рабы славят ее порядок, но такой порядок поведет ее не к счастью, не к славе, а в пропасть».

Моя аналогия

Рассказываю я об этом вот почему: со мной произошло почти то же самое, что с Кеннаном. Я тоже смотрел на одну страну, а видел другую. Только аналогия, преследовавшая меня, была иной. У Кеннана все, что он видел собственными глазами, наслаивалось на наблюдения столетней давности, а у меня на что-то куда более древнее, напоминавшее мне, однако, сталинскую Москву, пожалуй, больше, чем николаевский Санкт-Петербург. Я говорю о Московии, о том политическом порядке, который воцарился в стране после самодержавной революции Ивана Грозного — за три столетия до Николая (и за четыре до Сталина). Попробую объяснить, откуда эта странная навязчивая аналогия. Так случилось, что прочитал я введение Кеннана тотчас после выхода в свет первого русского издания этой книги, книги, над которой работал практически всю сознательную жизнь (американское ее издание вышло в свет на двадцать лет раньше). И так уже врос я в ту далекую эпоху, что она стояла у меня перед глазами, как живая. Дело доходило до того, что сталинские вожди в своих длиннополых черных пальто сливались в моем сознании с дьяками Ивана IV в таких же длинных и нелепых кафтанах, а их невнятная канцелярская проза с церковно-славянской невнятицей речей московитской иерархии XVII века. Точно та же царила в ней скрытность и подозрительность к остальному, еретическому миру. И та же патологическая нетерпимость. Вот почему, хоть и жил я в сталинской Москве в одно время с Кеннаном, поставила моя аналогия передо мной совсем другие вопросы. Например, такой.

Продолжение следует