Все записи
МОЙ ВЫБОР 05:19  /  1.05.21

255просмотров

Книга вторая. Загадка Николаевской России

+T -
Поделиться:

Проблема контекста

Все мои только что процитированные современники принадлежат, как модно сейчас говорить в Москве, к мейнстриму российской политической и академической жизни. Никто из них не радикал, вроде Проханова, и тем более не диссидент, как покойный Лимонов. И все-таки они единодушны в своем стремлении «восстановить баланс в пользу Николая». Беда, как мы видели, лишь в том, что стремление это непримиримо противоречит приговору мыслящих современников Николая, испытавших его «просвещенность» на собственной, как говорится, шкуре. Точнее всех, кажется, обобщил их приговор Никитенко: «Главный недостаток этого царствования в том, что все оно было ошибкой». Так как же все это согласовать? В учебнике А.Н. Боханова противоречие буквально бросается в глаза. Тут в соседних абзацах находим мы и гимны николаевскому царствованию, которое эти люди считали ошибкой, ложью, даже чумой, и прославление тех же С.М. Соловьева или Т.Н. Грановского как видных ученых, составивших славу русской науки. Не может ли быть в таком случае, что истинная роль николаевского тридцатилетия в русской истории виднее в ретроспективе как раз моим современникам? Разве не сказал поэт, что «лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстояньи»? Ведь и в западной историографии позиция профессора Линкольна, который попытался обжаловать приговор мыслящих современников Николая, вовсе не выглядит чудачеством одинокого эксцентрика, нарывающегося на публичное осмеяние.

Как раз напротив, отзывы на его книгу были и в самых серьезных академических журналах в высшей степени похвальными. Вот они, я взял их прямо с обложки второго издания. Рецензент обычно сдержанного Slavic Review буквально захлебывался от восторга: «Линкольн дал нам документально богатую, и сбалансированную работу. Это первоклассное достижение, которое, безусловно, будет долгие годы служить стандартом в исследовании данной темы». American Historical Review был еще более экспансивен: «Книга Линкольна дает нам самую надежную, сбалансированную и отвечающую современным требованиям картину своего предмета — не только по-английски, но и на любом языке».

Да и монографию Миронова переводили ведь на одном энтузиазме — каждый по главе — не меньше десятка американских историков. И, стало быть, совершенно разделяли его «сбалан-сированные» идеи. А поскольку цитированные отзывы тоже начинаются «сбалансированной работой» и кончаются «сбалансированной картиной», есть основания утверждать, что на сегодняшнем политкорректном языке именно это слово призвано служить эвфемизмом для определения «ревизионистская». Более того, очевидно, что этот ревизионизм сейчас в моде, в фаворе — и на Западе, и в России.

Я, впрочем, последний, кому подобает осуждать ревизионизм. Ведь и книга, которую я пред-лагаю сейчас читателю и которая, между прочим, трактует эпоху Николая как одну из роковых «черных дыр» русской истории, тоже откровенно ревизионистская. Только так же, как и в случае с самодержавием, ревизионизм ревизионизму рознь. Для Линкольна, например, он лишь повод выразить свое убеждение, что стабильность и тишина, пусть хоть тишина кладбища, лучше бурь и волнений «последнего столетия правления Романовых» (и тем более революции, к которой привели эти бури).

Для Миронова, монография которого охватывает, в отличие от книги Линкольна, весь «импер-ский период» до самого 1917 года, ситуация выглядит, на первый взгляд, проще. Но и он ведь, по сути, игнорируя все, что происходило с российской государственностью за пределами этого «имперского периода», т. е. и царствование Ивана III, и эпоху Великой реформы 1550-х, и московитскую революцию Грозного, с одной стороны, так же как и то, что произошло со страной после 1917 года — с другой (словно бы Россия в XX в. перестала быть империей), неминуемо должен был загнать себя в угол.

Вот смотрите. Миронов убежден, что «каждая стадия в развитии российской государствен-ности была необходима и полезна для общества в свое время». Более того, «российская государственность во времена империи... неуклонно развивалась в направлении правового государства, тем самым способствуя формированию гражданского общества». Допустим. Только как же тогда объяснить ее неожиданный провал — на три четверти века! — в новую, советскую Московию, где и следа не осталось ни от правового государства, ни от гражданского общества, словно их никогда в России и не было?

Миронов объясняет. Причина провала, оказывается, в «неразвитости гражданского общест-ва». Но позвольте, разве не его, это самое гражданское общество, «формировала» самодер-жавная государственность? Причем занималась она этим «неуклонно». Так каким же, спраши-вается, образом оказалось оно и после двух столетий (!) такого неуклонного развития «нераз-витым»? До какой же степени должно было это «развитие» быть неэффективным, если и к 1917 году «идеи... правового государства стали парадигмами лишь образованного общества и не успели проникнуть в толщу народа»?

Погодите, однако. Лишь несколькими страницами раньше читали мы у Миронова, что все «намеренные преувеличения» русской классики были «способом борьбы образованного общества против самодержавия, которая активно началась при Николае I». Стало быть, в этом образованном обществе «идеи правового государства» наличествовали уже тогда — почти за столетие до 1917 года.

Так что же, спрашивается, мешало им все эти десятилетия «проникнуть в толщу народа»?

Не та же ли самодержавная государственность, «каждая стадия» которой была «необходима и полезна для общества в свое время»? Вот лишь два примера. Прислушайся, допустим, Александр II к суждению той «горстки людей», что советовали ему еще в конце 1850-х сопроводить освобождение крестьян «коренными преобразованиями всего государственного строя», и созови он тогда для этого Государственную думу, пусть законосовещательную, ту, что предложил еще за полвека до этого М.М. Сперанский, уж, наверное, успели бы «парадигмы правового государства» проникнуть за десятилетия в толщу народа. Так ведь не прислушался же к диссидентам Александр II. В результате и крестьян освободил так, что спустя полвека пришлось Столыпину освобождать их заново. Почему?

Именно потому, боюсь, что относился император к диссидентам точно так же, как впоследствии Миронов, — с презрением. Уверен был, что они «никого, кроме себя, не представляли». Сколько угодно других примеров можно привести, которые вполне убедительно объяснили бы, как, начиная с царствования Николая, отчаянно сопротивлялась самодержавная государственность «идеям правового государства». Ни к чему, однако, спрашивать об этом «восстановителей баланса», ибо ответят они тем же, что слышали мы от Линкольна.

В том-то и проблема с этими новыми «ревизионистами», что не смеют они рассмотреть свой предмет в контексте всей истории русской государственности — от Ивана III до Путина. А ведь именно в таком контексте только и есть смысл ее ревизовать. Иначе за деревьями леса не увидишь. Больше того, я совершенно уверен: вне такого контекста даже просто понять то, что называю я загадкой николаевской России, немыслимо. Ибо только контекст и высвечивает ретроспективу. А в ней николаевское царствование выглядит не только украденным из жизни страны поколением, как заметил И.В. Рязановский, но и попыткой вернуть страну в допетровский XVII век (насколько, конечно, это возможно было после Петра).

Две логики

Естественно, «восстановители баланса» решительно с таким заключением не согласны. Они, как мы знаем, обвиняют общепризнанное представление о царствовании Николая Павловича, созданное классической русской литературой и историографией, в предвзятости. В том, что выглядит оно в их изображении неким намеренным злодейством, преследовавшим в высшей степени странную для государя великой страны цель — остановить ее развитие, тем более повернуть его вспять. Вот они и пытаются восстановить справедливость.

И «восстановители баланса» были бы правы, когда б общепринятое представление о царствовании Николая и впрямь было основано на такой примитивной логике. На самом деле, однако, ничто не может быть дальше от действительности. Без малейших колебаний признает это общепринятое представление, что Николай Павлович отчаянно пытался спасти страну от неминуемого, как он был уверен, хаоса, от анархии и распада, которыми грозило ей — при продолжении александровской «либеральной» политики — крушение самовластья. Как и его политический наставник Н.М. Карамзин, Николай был искренне убежден, что самодержавие есть «Палладиум России», талисман, охраняющий ее величие, и что «с переменою государственного устава она должна погибнуть».

Больше того, совершенно правильно угадал Николай, что европейский курс Петра чреват декабризмом и конституционной монархией, т. е., в его представлении, той самой роковой для страны анархией, борьбе с которой он себя посвятил. Именно поэтому почитал он священной своей обязанностью безжалостно сломать петровский курс, радикально изменить культурно-политическую ориентацию страы и «отрезаться от Европы». С его точки зрения, это было совершено логичное, «рациональное», как сказал бы Б.Н. Миронов, решение.

Читатель, которому случалось листать первую книгу трилогии, без сомнения, заметил, что точно такой же была за три столетия до Николая и логика Ивана IV. Тот ведь тоже убеждал Курбского: «Подумай, какая власть создалась в тех странах, где цари слушались советников, и как погибли те государства!» Отказ от самовластья означал для Г розного, как и для Николая, погибель — и не только государства, но и веры. Мало того, ограничения власти равны были для него безбо-жию: «А о безбожных народах что и говорить! Там ведь у них цари своими народами не владе-ют, а как им укажут подданные, так и управляют». И опять-таки, как и для Николая, было это для царя Ивана последней степенью падения для православного государства.

Вот почему декабристы оказались для императора, как Курбский для Г розного, лишь злодеями и разрушителями: их европейская логика звучала для него зловещим безумием, и притом смертельно опасным для России и православия безумием. И вот почему слова Герцена, что в XIX столетии самодержавие и цивилизация не могли больше идти рядом, должны были казаться Николаю полностью лишенными смысла: самовластье и было для него цивилизацией. Во всяком случае, «русской цивилизацией».

С другой стороны, однако, и так возмутившее Б.Н. Миронова обстоятельство, что «борьба образованного общества с самодержавием» началась именно при Николае, тоже ведь было исторически обосновано и логично. Можно ли, например, отказать в логике подполковнику Гавриле Батенкову, когда он, опозоренный своим поведением на допросах и ожидая смертного приговора, писал из Петропавловской крепости: «Если даже голос свободы звучал в России из-за неравенства силы лишь несколько часов, прекрасно уже то, что он прозвучал»? Просто Батенков руководствовался другой логикой, прямо противоположной николаевской — и мироновской. Сточки зрения Батенкова, самовластье было для его отечества гибельно.

Короче говоря, никаким злодеем Николай Павлович, конечно, не был, так же как не были праведниками его оппоненты. Просто перед нами конфликт двух разных государственных логик, патерналистской и европейской, каждая из которых уходила корнями в глубокое прошлое России и в этом смысле была вполне легитимной. Именно по этой причине и предлагаю я читателю «Загадку николаевской России» лишь как часть своей многолетней работы, посвященной ее историческому путешествию — от самого его начала. Ибо только взгляд на это путешествие во всей его целостности позволяет нам до конца понять происхождение каждой из этих непримиримых логик.

Следует лишь иметь в виду при их оценке, что одна из них современна, хоть и возникла в позапрошлом столетии, а другая, даже если чернила на ней еще не просохли, средневековая. Одна, стало быть, исходит из того, что история движется (и вместе с ней меняются политические идеи и формы государственности), другая — из того, что исторического движения не существует. И средневековая логика Николая не могла в конечном счете не привести — и привела к знаменитой формуле Константина Николаевича Леонтьева, что «Россию следует подморозить, чтоб она не гнила».

Поэтому прежде, чем спорить, каждому из нас следует определиться, какую именно из двух эти логик он предпочитает. В этом смысле работа «восстановителей баланса» может быть оправдана лишь с постмодернистской точки зрения, согласно которой в истории нет ни правых, ни виноватых. С точки зрения нормального человека, однако, выглядит она скорее как попытка защитить от критики истории средневековую логику Николая Павловича.

Продолжение следует