Как, по-вашему, должна была выглядеть страна после того, как все мыcлящие головы на Руси были снесены опричниной, оппозиция поголовно вырезана и новая ее поросль сгорела в огне Смутного времени? Могла ли, спрошу иначе, после такого побоища Московия XVII века не выглядеть пустыней? Особенно имея в виду, что идеи иосифлянской иерархии стали официальной идеологией нового государства? Что еретичество всех ветвей христианства, кроме православия, оказалось догматом веры, Юрьев день остался лишь в поговорке, царь стал воплощением Всевышнего на земле, а Москва — Третьим Римом?

Так, собственно, как пустыню, и воспринимали ее практически все сколько-нибудь серьезные мыслители XIX века, кроме Ф.М. Достоевского. И вовсе не только западники. Константин Леонтьев, например, находил в ней «лишь бесцветность и пустоту». Виссарион Белинский называл ее порядки «китаизмом», «в удушливой атмосфере которого, добавлял Николай Бердяев, угасла даже святость». Да и сам идеолог раннего славянофильства Иван Киреевский не отрицал, что «Святая Русь» пребывала «в оцепенении духовной деятельности».

Итоговый диагноз «московитской болезни», поразившей страну как раз в пору расцвета европейской культуры, поставил, однако, самый авторитетный из этого консилиума знаменитых имен — Василий Осипович Ключевский. Вот он: «Органический порок [московитского общества] состоял в том, что оно считало себя единственным истинно правоверным в мире, свое понимание божества исключительно правильным, творца вселенной представляло своим русским богом, никому более не принадлежащим и неведомым».

Понятно, что, противопоставив себя таким образом миру, Московия, завершал свой страшный диагноз Ключевский, «утратила средства самоисправления и даже самые побуждения к нему». Другими словами, на протяжении трех поколений — до Петра — страна оказалась в ловушке. Она шла в никуда. И, естественно, отстала от Европы на столетие.

Приговор казался окончательным и обжалованию не подлежащим.

*    *    *

Но — о чудо из чудес! — не успела Россия вырваться из последней, советской, попытки повторить опыт Московии, снова противопоставив себя миру, как волна ностальгии по «Святой Руси» (иначе и не именует ее отныне известный ученый либерал Виталий Найшуль), захлестнула многих московских интеллектуалов. Конечно, из кругов, категорически настаивающих, что Россия не Европа (посетители сайта имели возможность близко познакомиться с некоторыми из них).

Что, впрочем, не удивительно: ведь и впрямь никогда — ни прежде, ни после — не была Россия до такой степени изолирована от Европы.

Так или иначе, затхлая Московия времен царя Алексея Тишайшего стала вдруг в глазах этих интеллектуалов (и, конечно же, примкнувших к ним православных фундаменталистов) желанным образцом для сегодняшней России.

Один из этих примкнувших, М.В. Назаров, объяснил, что именно очаровало в ней его. Оказалось, что «Московия соединяла в себе как духовно-церковную преемственность от Иерусалима, так и имперскую преемственность в роли Третьего Рима». Причем именно эта «двойная роль сделала ее историософской столицей мира». Ни больше, ни меньше!

Самая известная из единомышленников Назарова Н.А. Нарочницкая дополняет еще, пусть и несколько косноязычно, что именно в те московитские времена «Русь проделала колоссальный путь всестороннего развития, не создавая противоречия содержания и формы». Что она имеет в виду, разъясняет тот же Назаров. Оказывается то, что «сам русский быт стал тогда настолько православным, что в нем невозможно было отделить труд и отдых от богослужения и веры».

Допустим. Только чем же тут гордиться? Ведь и талибы в Афганистане устроили такие же порядки. У них тоже невозможно было отделить труд и отдых от богослужения и веры, пусть исламской. Едва ли, однако, пришло кому-нибудь в голову утверждать на этом основании, что талибский Афганистан «проделал колоссальный путь всестороннего развития». И тем более стал «историософской столицей мира».

Важнее, впрочем, другое. Важнее, что, если верить самому проницательному из наблюдателей Московии, хорватскому богослову Юрию Крижаничу, прожившему в ней шестнадцать лет, результаты этой тотальной «православизации» населения выглядят несколько иначе, нежели у Нарочницкой и Назарова.

Например, так: «Люди наши косны разумом, ленивы и нерасторопны... Мы неспособны ни к каким благородным замыслам, никаких государственных или иных разговоров вести не можем, по сравнению с политичными народами полунемы и в науках несведущи и, что хуже всего, весь народ пьянствует от мала до велика».

Само собою, у Крижанича были некоторые преимущества по сравнению с нашими современниками, он все-таки наблюдал «Святую Русь» собственными глазами. И вдобавок наблюдения его подтверждаются документальными свидетельствами.

Вот, к примеру, строжайшее наставление из московитских школьных прописей: «Если спросят тебя, знаешь ли философию, отвечай, еллинских борзостей не текох, риторических астрономов не читах, с мудрыми философами не бывах». И «не текох» и «не бывах» потому, что «богомерзостен перед Богом каждый, кто любит геометрию, а се душевные грехи — учиться астрономии и еллинским книгам».

Мудрено ли, что оракулом Московии в космографии все еще был египетский монах VI века Козьма Индикоплов, почитавший землю четырехугольной. Это в эпоху Ньютона — после Коперника, Кеплера и Галилея.

Разумеется, картина деградации отечественной культуры (или «духовного оцененения», говоря словами Киреевского) была бы неполна, если не упомянуть, что именно «Святой Руси» обязана Россия самой страшной своей бедой, преследовавшей ее на протяжении столетий, — крестьянским рабством.

*  * *

Так кто же все-таки прав в этом споре между мыслителями XIX века, опиравшимися в большей или меньшей степени на свидетельства Юрия Крижанича, и постсоветскими интеллектуалами (и их фундаменталистскими союзниками), опирающимися на авторитет Федора Михайловича Достоевского?

Эти ведь тоже твердо, как мы видели, стоят на своем (вот у Найшуля целый институт, где молодые люди с энтузиазмом работают над проблемами «Святой Руси» и московитского будущего России). Так есть ли, по-вашему, смысл посвятить распутыванию этой загадки еще два-три последующих эссе?

Честно говоря, поскольку вопрос и впрямь очень ответственный, я бы на месте редакции пригласил, чтобы выслушать другую сторону, если не Н.А. Нарочницкую, то по крайней мере В.А. Найшуля. Просто потому что ресурсов одного Вл. Вл. Громковского, будет, боюсь, недостаточно, чтобы защитить «Святую Русь», — даже при поддержке Достоевского.