Проект «Оппозиция» — 11

В предыдущем эссе (Загадка «Святой Руси») я еще надеялся, что у кого-нибудь из апологетов Московии достанет мужества вступиться за ее поруганную честь, будь то на сайте или за его пределами (перепосты всех эссе проекта можно запросто найти в «Яндексе»). Увы, недостало у них мужества.

Это тем более обидно потому, что за последнее десятилетие сложилась в России удивительная в своем роде ревизионистская историография, в которой вчерашняя история КПСС попросту заменена историей русского консерватизма. У нее свои классики и свое «единственно верное» учение, первая заповедь которого гласит, что Россия — не Европа. Можно сказать, что это новое иосифлянство опять, как в XVI веке, победило нестяжательство. Пусть пока лишь в историографии.

Так или иначе, уж им-то, «победителям», и карты, казалось, в руки возмутиться моей откровенной десакрализацией «Святой Руси». Но нет, промолчали.

Остается the hard way, как говорят в Америке: попытаться бросить вызов главному их вдохновителю, классику русской литературы — и, не забудьте, классику консервативной мысли — Ф. М. Достоевскому. Может, хоть за его честь они вступятся.

Его апология «Святой Руси» сводится, собственно, к одному постулату: «Допетровская Русь понимала, что несет в себе драгоценность, которой нет нигде больше, — православие, что она хранительница Христовой истины, но уже истинной истины, настоящего Христова образа, затемнившегося во всех других верах и во всех других народах». Понимала и дорожила своим сокровищем. До такой степени дорожила, что «эта драгоценность, эта вечная присущая России и доставшаяся ей на хранение истина, по взгляду лучших тогдашних русских людей, как бы избавляла их совесть от обязанности всякого другого просвещения».

Ну, о том, к чему привело Святую Русь пренебрежение «всяким иным просвещением», мы уже в предыдущем эссе говорили. Отстала она от Европы, казалось, безнадежно, навсегда. Деградировала.

Остановимся поэтому лишь на главном. На том, действительно ли так необыкновенно дорожила Московия своей «истинной истиной», что во имя ее готова была забыть о всяком ином просвещении. Именно так ведь оправдывал Федор Михайлович ее баснословную отсталость. В этом суть дела.

Беда была лишь в том, что даже в 1876 году у читателей, к которым он обращался, были серьезные основания усомниться именно в этом. Просто потому, что десятилетием раньше вышла, причем уже вторым изданием, очень подробная «История России» С. М. Соловьева, где Московии посвящены были целых четыре тома. И прочитать они могли в ней массу интересного. В том числе и такого, что напрочь опровергало все утверждения Достоевского.

Ну, возьмем хоть то, что из 18 человек, посланных еще в самом начале XVII века Годуновым в Англию для повышения, так сказать, квалификации, 17 стали невозвращенцами, перешли в другую веру, отреклись от своей «драгоценности». А ведь это были лучшие из лучших.

И как был связан этот скандал с жалобой патриарха Иоасафа на то, что «в царствующем граде Москве, в соборных и поместных церквах чинятся соблазн и нарушение вере... В праздники, вместо духовного веселия, затеваются игры бесовские... еллинские блядословия и кощунства»?

А вот что объяснял польским послам московитский генерал князь Иван Голицын: «Русским людям служить вместе с королевскими людьми нельзя ради их прелести. Одно лето побывают с ними на службе, и у нас на другое лето не останется и половины лучших русских людей... Останутся, кто стар и служить не хочет, а бедных людей ни один человек не останется».

А если еще добавить к этому свидетельство Григория Котошихина, сбежавшего при царе Алексее в Швецию, то постулат Достоевского начинает выглядеть и вовсе загадочным. Вот что, между прочим, писал Котошихин. «Для науки в другие государства детей своих не посылают, страшась того: узнав тамошних государств веры и обычаи и вольность благую, начали б свою веру отменять и о возвращении к домам своим никакого бы попечения не имели и не мыслили».

Само собою, в Святой Руси эксперименты, подобные годуновским, допущенные по недосмотру на заре туманной юности, запрещались строжайше, наказывались конфискацией имущества, а чаще обвинением в ереси и смертной казнью.

***

Боюсь, моему читателю предстоит теперь нелегкий выбор. Тут ведь одно из двух: либо современники, которых я цитировал, намеренно лгали, либо... наш классик все это просто придумал два столетия спустя? Как сказку. И про «истинную истину», ради которой якобы пожертвовала Святая Русь всяким иным просвещением? И про то, что так необыкновенно дорожили в ней люди своей «драгоценностью»? Все-таки был ведь Федор Михайлович не только вдохновителем ретроградов, как дореволюционных, так и сегодняшних, но и классиком великой русской литературы. Сочинителем.

Другой вопрос, зачем он эту сказку сочинил?

Может быть, потому что ему, как человеку верующему, просто обидно было признать, что на самом деле правила в Святой Руси жирная, жадная, крепостническая элита «победителей»-иосифлян? Укомплектованная притом из людей настолько посредственных и неконкурентоспособных на международной арене, что комфортно могли они чувствовать себя только в закрытой от мира, угрюмой и сумрачно-невежественной стране?

Мне кажется, что и Василий Осипович Ключевский был близок к такой точке зрения, когда писал: «Московское правительство в первые три царствования новой династии производит впечатление людей, случайно попавших во власть и взявшихся не за свое дело. При трех-четырех исключениях все это были люди с очень возбужденным честолюбием, но без оправдывающих его талантов, даже без правительственных навыков, заменяющих таланты, и — что еще хуже — совсем лишенные гражданского чувства».

И сегодня ведь есть в мире такие подмороженные государства, хоть Северную Корею возьмите, хоть Мьянму, и чувствуют они себя вполне уверенно за мощным идеологическим щитом, не конфессиональным, конечно, социалистическим. Так ведь и не XVII век на дворе, XXI.

Почему бы в таком случае не допустить, что именно превращение России в такое государство имел в виду другой классик русской консервативной мысли, тоже поднятый на щит сегодняшними «победителями», Константин Леонтьев, когда рекомендовал в 1870-х «подморозить Россию, чтоб она не гнила»? Подморозить за щитом византийского православия?

При таком повороте событий, согласитесь, сказка Достоевского очень бы пригодилась тогдашним ретроградам.

***

Возможно, я не прав. В действительности оба классика терпеть друга друга не могли, презирали друг друга. Но есть ведь еще и логика консервативной, т. е. антиевропейской, мысли. Ретроградам и впрямь ведь могло тогда казаться, что единственная возможность вернуть России сверхдержавность в том, чтобы снова «закрыть» ее от мира, «полностью сорвавшись с европейских рельсов», по словам Леонтьева.

В конце концов именно так ведь и вернул России сверхдержавность несколько десятилетий спустя Сталин. Пусть в извращенной, «псевдоморфозной» форме, но вернул.

Впрочем, об этом судить читателю.

Часть 1|Часть 2|Часть 3|Часть 4|Часть 5|Часть 6|Часть 7|Часть 8|Часть 9|Часть 10|Часть 12