Боюсь, в предыдущем эссе я оставил читателя в некотором недоумении. «Увольнение» коммерции, послепетровский НЭП, и впрямь шел в России форсированным темпом, но политически ничего ведь не изменилось. Пятнадцатилетний Петр II оставался таким же самодержцем, как и его дед. Гарантий от произвола по- прежнему не было. Разве что «увольнял» от  имени царя экономику Верховный Тайный Совет, т.е. восемь высших сановников во главе с Дмитрием Голицыным. Но что станут они делать дальше, не знал никто, включая их самих.

Читатель должен меня извинить: ей богу я не нарочно нагнетаю драматическое напряжение. В недоумении находилась тогда вся страна. Кризис назревал. Россию ожидала одна из величайших драм ее истории. Петр Бернгардович Струве даже утверждал в сборнике «Из глубины» (1918), что именно с этой драмы и началась трагедия русской государственности, завершившаяся торжеством Ленина.

Но мы забегаем вперед.

Кризис наступил неожиданно — и ошеломляюще. На 19 января 1730 года назначена была свадьба юного императора с княжной Долгорукой. И по этому случаю съехалась в Москву вся послепетровская элита — генералитет, цвет столичного и провинциального шляхетства (так называлось тогда дворянство), гвардейское офицерство, высшее духовенство. Но случилось непредвиденное. Петр II подхватил оспу — и в одночасье умер.

Ну, представьте праздничную толпу, заполнившую большой зал Лефортовского дворца, предвкушая торжественное Событие, — и вдруг смерть. И не кого-нибудь, а царя. В день свадьбы. Дурной знак. Так выглядела завязка драмы.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. 19-20 ЯНВАРЯ

При известии о смерти государя верховники, прихватив с собой сибирского губернатора  Долгорукого и двух фельдмаршалов, удалились в «камору» -- в третий раз за пять лет решать мучительную проблему престолонаследия. Мы не знаем всего, что происходило в «каморе». Достоянием гласности стал лишь начальный обмен репликами.Голицын:  «Воля ваша, кого изволите. Только надо бы себе полегчить»«Как это полегчить?» — спросил канцлер Головкин. « А так полегчить, чтобы воли себе прибавить».

А в зале ораторствовал Ягужинский: «Долго ль нам терпеть, что нам головы секут? Теперь время, чтобы самодержавию не быть!».Казалось бы, люди в «каморе» и в зале были на одной волне, разве что в зале говорили откровеннее. И когда явились перед ними на следующее утро верховники, ропот в зале был вполне явственным: «Батюшки, прибавьте нам как можно воли».

Решение было такое: пригласить на престол племянницу Петра, герцогиню Курляндскую Анну Иоанновну. Но при условии, что она подпишет прилюдно «Кондиции», на самом деле конституцию послепетровской России (вторую, заметим в скобках, несостояшуюся конституцию).

Никто не возразил против «кондиций». Но настроение в зале мгновенно переменилось, едва Голицын вслух прочитал их текст. С такими кондициями зал не согласился Историки долго спорили, в чем состоял замысел Голицына. Последнюю точку поставил, казалось, П. Н. Милюков, сличив текст кондиций с шведской конституцией 1720 года и «королевской присягой» Фридриха I. Совпадение было почти дословным. За одним исключением: там где у шведов стояло, что ограничения власти монарха гарантируются СОСЛОВИЯМИ, у Голицына гарантировались они — Верховным Тайным Советом.

Так вот оно что, зароптал зал. Отменив самодержавие монарха, верховники вздумали присвоить его себе? Заговор олигархов! Удивительно ли, что, когда в Митаву поскакал с «Кондициями» князь Долгорукий, вслед за ним мчались гонцы от влиятельных шляхтичей, упредить Анну, что везут ей всего лишь «осьмиличную затейку» кучки сановников, коих и обмануть не грех?

После Милюкова историки согласились с взбунтовавшимся залом. Но так ли все было просто? Я хочу пригласить читателей поразмышлять вместе над замыслом Голицына. Кто знает, может быть, нам удастся разгадать, в чем была ошибка историков.Но не в разгар событий.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ. 20 ЯНВАРЯ-2 ФЕВРАЛЯ

Тем более, что Москва бурлила. Люди с трепетом ожидали, что сулит им завтра. И если бы этим трепетом и ожиданием все и ограничилось, пришлось бы нам согласиться с суровым приговором, что века самодержавия сделали свое дело — и у либеральной оппозиции будущего в России нет.

Свидетельства очевидцев, однако, говорят об обратном.

«Русские, — доносил в Париж французский резидент Маньян, исправно посещавший шляхетские сходки, вдруг спонтанно, как грибы после дождя,  возникшие по всей Москве, — опасаются самовластного правления, которое будет повторяться пока власть останется неограниченной. Поэтому они  хотят уничтожить самодержавие, но в нерешимости, какой образ правления избрать. Одни хотят ограничить царицу парламентом, как в Англии, другие, как в Швеции, иные — избирательное правление, как в Польше...Таким образом, передавая престол герцогине Курляндской, они намерены дать ей корону лишь в ПОЛЬЗОВАНИЕ — до поры, когда они согласятся между собою».

Почти дословно подтверждал это испанский посол герцог Де Лирия, тоже прилежный посетитель шляхетских сходок. Русские, писал он, намерены «считать царицу лицом, которому они отдают корону как бы на хранение, чтобы в продолжение ее жизни составить свой план правления на будущее...Твердо решившись на это, они имеют три идеи, о которых еще не согласились: первая – следовать примеру Англии, где король ничего не может делать без парламента. Вторая – взять пример с правления Польши, имея выборного  монарха... И третья – учредить республику по всей форме, без монарха. Какой из этих трех идей они будут следовать, еще неизвестно».

На самом деле, как мы теперь знаем, не три, а тринадцать конституционных проектов циркулировали в том роковом месяце в московском обществе. И все, словно бы нарочно, чтоб посрамить приверженцев «ордынского» происхождения России, всех этих «русскосистемщиков», исходили из опыта Европы: какая в самом деле в Орде конституция? Поражает, однако, в этом антисамодержавном, по сути, декабристском поколении русских конституционалистов, так неожиданно вышедшем на политическую арену за столетие до декабристов, совсем другое.Поражает трогательная, если хотите, наивность.

Конечно, века произвола не лучшая школа для либеральной мысли. Но все-таки можно ли было напрочь забыть о мощной «ретроградной партии», которая деятельно готовила за их спиной реставрацию самодержавия? Как не понять, что не Голицын на самом деле их враг — с Голицыным можно было, нужно было договариваться, искать компромисс, — а ретрограды? Так они вам и позволят «отдать корону на хранение, покуда вы согласитесь между собою»!

Но не поняли очевидного, не искали компромисса, напротив, убеждали будущую царицу, что все зло в верховниках.  Вечная беда русской оппозиции — НЕ ДОВЕРЯЛИ СВОИМ. «Молодые реформаторы» XVI века не доверяли нестяжателям, конституционалисты XVIII не доверяли верховникам, «Яблоко» не доверяет «Правому делу». В итоге в роли «третьего радующегося» всегда оказывались ретрограды. Удивительно ли, что окажутся они в той же роли и в 1730-м? Что еще один прекрасный порыв увянет, не успев расцвесть?

...Но тут, увы, я опять вынужден прервать свой рассказ — и так уже превысил лимит, пусть чуть-чуть, но превысил. Попадет мне.

Что ж,  до следующей недели?

[Часть 1|Часть 2|Часть 3|Часть 4|Часть 5|Часть 6|Часть 7|Часть 8|Часть 9|Часть 10| Часть 11|Часть 12|Часть 13]