Мы расстались в предыдущем эссе на тревожной ноте. И не зря. И впрямь собирались тучи над всем конституционным предприятием Голицына. Оправившись от первоначального шока, партия ретроградов набирала силу.

Не в последнюю очередь потому, что лидером ее был блестящий, не чета Голицыну, политтехнолог Андрей Иванович Остерман, известный как «хитрый лис». Как и Меншиков, он принадлежал к «старой гвардии», возражал против нэпа, но, когда дело дошло до конфронтации, предоставил Светлейшего его судьбе, сказавшись по обыкновению больным.

Больным сказался он, конечно, и в феврале 1730-го. И так, не вставая с постели, обложенный подушками и пропахший лекарствами, руководил целой сетью агентов, главным образом из числа гвардейских офицеров и духовенства.

Агенты, не менее прилежно, чем де Лирия или Маньян, посещавшие шляхетские сходки, доносили ему то же самое, что мы в общем-то уже читали в депешах иностранных дипломатов: Шляхта ЕЩЕ ЛИБЕРАЛЬНЕЕ ненавистного ему Голицына, но на верховников сердится сильно, ругает их «олигархами». На этом и построил Остерман свой коварный сценарий реставрации самодержавия.

Все, чего вы никогда не добьетесь от верховников, дарует вам государыня, должны были говорить на сходках агенты, хоть конституцию, как в Швеции, хоть парламент, как в Англии. Только помогите ей разрушить голицынскую «затейку».

Нет слов, нужна была бездна политической наивности, чтобы в это поверить. Но многие поверили. А события между тем шли своим чередом.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ. 2-24 ФЕВРАЛЯ

После того как генерал Леонтьев, сопровождавший Долгорукого в Митаву, привез подписанные Анной «Кондиции», Лефортовский дворец на три недели превратился в русский Гайд-парк. Двери были открыты для всякого, у кого было что сказать. Двенадцать либеральных проектов — все, кроме одного, принадлежавшего, как это ни странно, самому Голицыну, — были рассмотрены и обсуждены.

Сначала, впрочем, зал выслушал послание будущей государыни. В нем, вместе с согласием принять «Кондиции», Анна обещала сообщить, «какими способы мы это правление вести хощем». Здесь, надо полагать, и была для Голицына кульминация драмы: Анна публично признавала, что «способы правления» — вопрос открытый, их еще предстоит обсудить.

Оставался один шаг. Подтверди она свои слова по приезде перед всем честным народом, это и было бы русским аналогом той самой «королевской присяги», о которой упоминал Милюков, говоря о шведской конституции. Для того ведь, для превращения России в конституционную монархию, вся каша и заваривалась. Требовалось, чтобы императрица САМА сказала это открытым текстом. Он заботился о легитимности нового правления, старый Голицын.

Но именно в этом последнем шаге и намеревался отказать ему Остерман.

Поздно вечером 23 февраля генералитет, собравшийся на Моховой в доме князя Барятинского, решил под влиянием его агентов просить царицу порвать голицынские «Кондиции». Василий Татищев отправился с этим предложением на Никольскую в дом князя Черкасского, и там был набросан проект челобитной. В час ночи Кантемир отвез этот проект к Барятинскому, где под ним подписались 74 человека, потом обратно к Черкасскому, где прибавились еще 94 подписи. И так всю ночь кочевала челобитная по шляхетским сходкам и гвардейским казармам, собирая все новые и новые «рукоприкладства».

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ. 25 ФЕВРАЛЯ

Открывается оно в Мастерской палате Кремля, где прибывшая наконец Анна заседала с верховниками. На заре явились туда 150 генералов и высших офицеров во главе с Черкасским, Юсуповым и Чернышевым. Они заявили, что желают высказать императрице свое недовольство «Кондициями». Анна приняла их милостиво, но попросила самим выяснить свои отношения с Советом. C тем генералы вернулись в зал, где и произнесли запланированные по сценарию Остермана речи.

«Снисходительность нашей всемилостивейшей государыни заслуживает нашей искренней признательности», — начал князь Юсупов.

«Мы не можем лучше отблагодарить Ее величество, чем вернув ей ПОХИЩЕННОЕ у нее, то есть власть, которой пользовались ее предки», — продолжал граф Чернышев.

«Да здравствует наша самодержавная государыня!» — заключили вместе князь Черкасский и канцлер Головкин.

«Да здравствует...» — повторил за ними мрачный гвардейский хор.

Дело было, казалось, сделано.

И вдруг осечка! В той самой ночной челобитной, которую начал в затихшем зале читать вслух Кантемир, как гром прозвучала странная, можно сказать, неприличная в создавшейся ситуации фраза, угрожавшая разрушить всю остермановскую интригу. Челобитная, оказывается, требовала «всему шляхетству собраться и согласным мнением по большим голосам форму правления государственного СОЧИНИТЬ и Вашему величеству на утверждение представить».

Но позвольте, что еще надо было сочинять, если десять минут назад, еще в ушах звенело, самодержавие было во всеуслышание провозглашено?

Так вот, оказывается, чем объяснялся энтузиазм, с которым всю ночь испестрялась подписями челобитная. Не разгадав интригу Остермана, большая часть шляхетства искренне поверила, что именно царица и благословит то самое Учредительное собрание, в котором отказали ей верховники, сочинив свои «Кондиции» келейно. Шляхетство было совершенно уверено, что только оно, а не кучка сановников и тем более не царица, имеет право от имени страны «сочинять форму правления государственного».

Замешательство было всеобщим. Кантемир запнулся. Императрица растерялась. Генералы обомлели. Зловеще заворчали из углов гвардейцы. Но самое главное, молчал Голицын.

Кто знает, что произошло бы c Россией, найдись в ту трагическую минуту в зале какой-нибудь русский Мирабо и воскликни он: да, Ваше величество, мы все в этом единодушны, пусть форму правления решает народ? Но никто не воскликнул. Обнаружилось вдруг, что не только Мирабо, Ельцина среди тогдашних русских конституционалистов не оказалось.

В результате судьбу страны решили гвардейцы, припавшие к стопам Ее величества с воплем: «Мы не потерпим Ваших злодеев, повелите, и мы сложим их головы к Вашим стопам!» А растерянные «злодеи» безмолствовали. И — Анна порвала «Кондиции». Остальное было, как говорится, делом техники.

«Пир был готов, но гости оказались недостойны его, — сказал со слезами на глазах на следующее утро Голицын. — Я знаю, что буду его жертвою. Что ж, пострадаю за отечество. Мне недолго осталось. Но те, кто заставляет меня плакать сейчас, будут плакать дольше меня».

Кто не знает, что оказался он пророком, старый князь? Очень скоро Тайная разыскных дел канцелярия, преемница ликвидированного Голицыным кровавого Преображенского приказа, будет готова к приему «недостойных гостей». И, может быть, самая комическая ирония всей этой истории в том, что 11 лет спустя одним из них оказался... Остерман.

* * *

Теперь нам, очередным «недостойным гостям», придется разбираться в ошибках наших предшественников. Я верю в аналитические таланты своих читателей, пусть и доказали они их в областях, далеких от истории.

Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8 | Часть 9 | Часть 10 Часть 11 | Часть 12 | Часть 13 | Часть 14