УРОКИ. Проект «Оппозиция» — 16

События, описанные в предыдущих эссе послепетровского цикла, по сути, не требовали комментариев: то был просто драматический рассказ. Другое дело — размышления об ошибках тогдашних реформаторов, в первую очередь главного из них Дмитрия Голицына, без которых теперь, согласитесь, не обойтись.

Само собою, я исхожу из того, что читатели пусть и не комментировали, но внимательно следили за развитием событий (те, кто пропустил какие-нибудь детали, всегда могут найти их в моем блоге). Не знаю, должен ли я также повторить, что размышления, к которым я сейчас приглашаю читателей, потребуют некоторого напряжения их аналитических способностей, пусть и обретенных в областях знания, далеких от истории. Ведь задача, стоящая перед нами, головокружительная. Нам предстоит поспорить с русской историографией, согласившейся с мнением П. Н. Милюкова (помните, что Голицын был олигархом?).

*     *    *

Итак, в ситуации, когда судьба России была открыта настежь, послепетровская элита, в большинстве состоявшая, как мы видели, из единомышленников-конституционалистов, «русских европейцев», свой шанс навсегда изменить будущее страны провалила. Почему? Каким образом? И, конечно, сакраментальное: кто виноват? Или что виновато?

Если помните, в ХХ веке советской элите понадобилось три года, чтобы отвергнуть самодержавие (под именем культа личности). В XVIIII веке ей понадобилось пять. В обоих случаях вопрос был в том, как и чем должна быть ограничена неограниченная власть тирана. О Хрущеве разговор у нас впереди. А сейчас в центре сцены Голицын. От него, как от главы Верховного тайного совета (ВТС), зависел первый шаг. И он допустил немыслимый для опытного политика ляп: поссорился с либеральным большинством элиты, чем тотчас же воспользовались ретрограды. Но как объяснить этот ляп?

В том, что Голицын был конституционалистом, сомнений быть не может: «Кондиции», вспомним, были практически дословно списаны с шведской конституции. Не знать настроений шляхты он не мог. Сомневаться, что она, подобно шведскому дворянству, рассматривает именно себя (а не какой-то ВТС) полномочным представителем страны, не мог он тоже. Более того, из его собственного конституционного проекта (помните, тот, тринадцатый, что так и не был обсужден в февральском «Гайд-парке») очевидно, что никаким олигархом быть он не мог.

Вот этот проект.

Пункт первый. Императрица распоряжается только своими карманными деньгами (предположительно 500 тысяч рублей) и гвардейской ротой личной охраны.

Пункт второй. Правительственная власть (иностранная политика, бюджет, начальствование над армией) принадлежит Верховному совету, ИЗБИРАЕМОМУ ШЛЯХЕТСТВОМ, где лишь два члена (из 12!) назначаются императрицей.

Пункт третий. Все дела, внесенные в Совет, предварительно рассматриваются Сенатом из 30-36 членов, тоже избираемым и представляющим также высшую судебную инстанцию.

Пункт четвертый. Права шляхетства охраняются особой палатой, состоящей из 200 человек.

Пункт пятый. Права купечества и простого народа охраняются городской палатой, избираемой по 2 человека от каждого города.

*    *    *

Воля ваша, но я ровно ничего «олигархического» в этом проекте не вижу. Да, демократией в нем тоже не пахнет. Но где, скажите, в ту пору пахло? Ни в Англии, ни в Швеции, служивших образцами для всех шляхетских проектов, ничего даже отдаленно напоминавшего демократию не было. Зато были ГАРАНТИИ ОТ ПРОИЗВОЛА ВЛАСТИ, та основная либеральная ценность, без которой никогда не родилась бы демократия. И внесен был голицынский проект на рассмотрение ВТС уже 23 января. Почему же в таком случае вышел он к шляхте 20 января с олигархическими «Кондициями»? И почему он молчал 25 февраля, когда на его глазах рушилось дело его жизни? Вот же в чем загадка-то?

Попробуем прикинуть, как объяснить эти противоречия? Я вижу три возможных варианта объяснения. Вы можете увидеть больше. Или другие Но вот мои.

1) Позиция Голицына в ВТС могла быть вовсе не так прочна, как предполагали историки. Мы знаем, что заседали в нем и такие откровенные противники конституции, как Остерман или Головкин. Но мы ничего не знаем об убеждениях остальных пяти. Возможно, что принятие шведской конституции с олигархической «поправкой» было единственной формой компромисса, которого смог добиться от коллег по ВТС Голицын. А после руки у него были связаны лояльностью к ним. У Остермана не были, а у него были (кажется, Маркс сказал, что «слуги реакции всегда решительнее слуг прогресса»). И, добавим, беспринципнее.

2) Поскольку Петр оставил после себя институциональную пустыню (бюрократический Сенат не в счет), ВТС оказался единственным легитимным институтом в стране, способным реально ограничить власть монарха. Если в Швеции и до 1720 года был риксдаг (парламент), пусть формальный, то в России и такого не было. Романтики-шляхтичи могли о таких вещах не думать, но ответственный политик, как Голицын, понимал, что, кроме ВТС, России просто нечего немедленно предъявить Анне в качестве гаранта конституции.

3) Голицын мог считать главным во всем этом деле публичное — перед лицом шляхетского собрания — признание императрицей конституции (пусть с олигархической поправкой), своего рода аналог «королевской присяги» Фридриха I. Этот формальный факт развязал бы ему руки и позволил вынести на обсуждение собрания собственный проект  конституции. Может быть, именно это и имел он в виду под «пиром, который был готов». И потому не обратил внимания на проект Татищева, который, единственный среди шляхетских прожектеров, предложил дело.

На самом деле только Татищев (впоследствии переметнувший на сторону Остермана), понимал, похоже, что происходит в Москве не очередная институциональная реформа, каких было много при Петре, но РЕВОЛЮЦИЯ. А революция не позволяет надеяться на добрую волю оппонентов. Революция требует поставить их перед совершившимся фактом — независимо от того, как будут развиваться события. Как поступил, например, Ленин, захватив власть перед лицом неопределенного исхода выборов в Учредительное собрание. Благодаря этому дерзкому шагу он выигрывал при любом исходе выборов.

Нечто подобное и предложил Татищев. Не устраивать февральский «Гайд-парк» в Лефортовском дворце, а использовать это время, чтобы избрать (благо все были на месте) представительный шляхетский парламент, способный говорить с императрицей, когда она приедет, с позиции ВЛАСТИ. И никакие интриги ретроградов не помогли бы в этом случае.

Увы, никто его не услышал. Голицын потому, что понадеялся на честное слово Анны и на ее подпись под январскими «Кондициями» и недооценил интригу ретроградов, коллеги потому, что желали обсудить свои проекты, и волновало их не столько как их реализовать, сколько как доказать свою правоту.

*    *    *

Это, мне кажется, и дает нам ключ к пониманию позиции Голицына.

Да, историки были правы: он действительно ошибся. Но неправы они были, я думаю, в главном. Ошибся он не потому, что был «олигархом», а потому, что НЕ БЫЛ революционером — в революционной ситуации. Как, впрочем, не были революционерами и все либеральные шляхтичи, кроме Татищева.

Так представляется исход послепетровской драмы мне. Теперь слово за читателями.

Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8 | Часть 9 | Часть 10 | Часть 11 | Часть 12 | Часть 13 | Часть 14 |Часть15