Боюсь, я и впрямь ошибся, попросив читателей приложить их аналитический опыт, обретенный в других областях знания, к решению  исторической загадки. Как ответил мне с замечательной непосредственностью Сергей Любимов, «не прикладывается». И точность его диагноза тотчас подтвердил -- в другом, правда, блоге -- Сергей Тимофеев, попытавшись все-таки «приложить». Получился конфуз. Похоже, в слишком еще ранней стадии проект «Оппозиция» для таких экспериментов. Так что продолжим пока что наше повествование.

*    *    *

    Тем более, что ожидает нас еще одна историческая загадка, решение которой даст нам заодно и возможность ответить на принципиально важный вопрос Владимира Невейкина в комментарии к  предыдущему эссе. Если кратко, Владимир предположил, что все отличия России от Европы, все особенности ее исторического бытия в общем-то иллюзорны, выдуманы.

    Ясное дело, это идет в разрез с концепцией России как «испорченной» Европы, которую я стараюсь последовательно проводить в своем проекте. Примеров «порчи» я привел уже довольно много. Повторю. Православный фундаментализм как государственная идеология в XVII веке (аналогичный фундаментализм исключил, по сути, из истории арабский мир, а в России был изжит). Обязательная служба дворянства, закрепостившая элиту страны. «Долгое рабство» (Герцен). «Сакральное» самодержавие, отрезавшее России возможность трансформироваться в конституционную монархию.

    Другое дело, что все это «порча» ИЗЖИВАЕМАЯ, как видели мы на примере разгрома того же православного фундаментализма в конце XVII века и сейчас увидим на примере отмены обязательной службы в середине XVIII. И по этой причине не дает она никаких оснований для утверждений о каком-то «особом пути» России и тем более для прокламации одного из авторов «Русской системы» акад. Ю.С. Пивоварова, будто «надеяться на то, что Россия когда-нибудь будет нормальной европейской страной, невозможно».

     Однако закрывать глаза на «порчу», как предлагает Владимир, было бы так же неплодотворно, как и абсолютизировать ее, подобно Пивоварову. В обоих случаях это мешало бы ее изживанию, которое требует  серьезной – и жестокой – идейной борьбы. Не мне вам рассказывать сколь много предстоит еще России изживать прежде, чем сможет она стать нормальной европейской страной.

*    *    *

    Загадка, которую предстоит нам сейчас разгадывать, сравнительно простая. Как случилось, что после громовых побед Петра, выведших Россию в ранг великих держав, она вдруг опять на целое поколение откатилась после эпохального поражения шляхетских конституционалистов в феврале 1730 года на глухие задворки Европы? Причем оставалась она там, на задворках, и в царствование Анны Иоанновны, на десятилетие превратившем Россию в большую Курляндию (Анна, напомню, была герцогиней Курляндской) и после националистической  реакции при Елизавете Петровне, когда Биронов и Остерманов сменили у руля сплошь Разумовские да Шуваловы.

    В чем было дело? Один эпизод расскажет нам об этом больше иных томов. Анна умерла 17 октября 1740 года и, согласно легенде, последние слова, которые услышал от нее регент при малолетнем наследнике Иване Антоновиче герцог Бирон, были «не бойся...». Означать это, естественно, должно было “не бойся народа». Опасность, однако, подстерегала регента совсем с другой стороны.

     И трех недель не прошло, как фельдмаршал Миних с ротой гренадер сверг Бирона и провозгласил регентшей мать наследника Анну

Леопольдовну. Но не успел утвердиться новый режим, как регентша была в свою очередь свергнута лейб-гвардейцами, подученными все тем же Остерманом. Увы, и тот оказался калифом на час. 25 ноября 1741 года гренадеры взяли реванш, посадив на престол Елизавету Петровну (Остерман закончил свои дни там же, где в свое время Меншиков, в Березове, Бирон выслан в Курляндию, а наследник умер в тюрьме).. И все это на протяжении одного года!

    Удивительно ли, что, как доносил в Лондон английский посланник Финч, кирасирский полк, проезжающии по Гайд парку, производит больше шума, чем государственный переворот в России? Другими словами, яростный штурм, которому подвергла самодержавие гвардия (и стоявшее за нею служебное дворянство) в тридцатилетие между 1730 и 1762 годами,  сделал страну посмешищем Европы. Внешне это походило на буйство стамбульских янычар, то и дело свергавших неугодных им султанов.

    Но в том-то и дело, что только внешне. Доказательство? Вся эта кутерьма почти мгновенно прекратилась, едва служебная элита вернула себе независимость от государства. Иначе говоря, СТАТУС АРИСТОКРАТИИ, в очередной раз отнятый у нее Петром (первым царем, вздумавшим уничтожить в России аристократию, был, конечно же, Иван Грозный).

    София Ангальт-Цербская, больше известная  под именем Екатерины Великой, утвердилась на престоле, несмотря на то, что тоже пришла к власти, свергнув  с помощью гвардейцев своего мужа Петра III и не имея на этот престол (при законном наследнике Павле) никаких легитимных прав. Утвердилась потому, что дала вчерашней служебной элите все, чего та не добилась ни от Анны Иоанновны, ни от Елизаветы Петровны ( а мужу Екатерины элита не доверяла). В основу ее знаменитого Наказа Комиссии по уложению легла формула Монтескье: «Где нет аристократии, там нет и монархии. Там деспот».

    Нечего и говорить, что ничего подобного в Стамбуле не произошло.

*    *    *

    Теперь мы знаем, в чем заключалась драма русской аристократии: ее время от времени уничтожали. Но она всегда возвращалась. Едва заканчивался очередной приступ русской тирании (еще Аристотель очень четко отличал тиранию от деспотизма), как аристократизация элиты стартовала заново. И на месте только что демонтированной аристократии возникала новая.

     Думаю, нет смысла пояснять, что ни в Византийской, ни в Оттоманской, ни в Персидской, ни в какой бы то ни было другой деспотической империи никаких таких драм элиты не переживали. Там просто не было независимой от государства аристократии.

    И сам факт этой драмы служит не только неожиданным – и мощным – подтверждением европейского происхождения русской государственности, но и подтверждением ее «порчи». И в этом смысле также и ответом Владимиру Невейкину. Ибо ни в одной европейской стране, даже при самых откровенных и жестоких тиранах, как, скажем Людовик XI во Франции или Генрих VIII в Англии, никаких попыток уничтожить аристократию, превратив ее в служебную элиту, никогда не было. Формула Монтескье родилась не на пустом месте.

    Аристократия – феномен чисто европейский, нигде больше ее не было. И в этом смысле Владимир прав: у Европы и впрямь есть свой «особый путь» в истории. Но и отличия между европейскими странами тоже существуют. И порою очень глубокие. Проще говоря, у каждой есть свои скелеты в шкафу, своя «порча».

     Другое дело, что «порча» эта бывает более или менее глубокой, легче или труднее изживаемой. Россия без сомнения принадлежит к той категории европейских стран, где «порча» максимальна. И изжить ее труднее и дольше, чем в других странах. Вспомним, что для изживания крестьянского рабства понадобилось здесь полвека. Для изживания «сакрального» самодержавия  еще полвека (да и то не до конца, свергнутое в 1917-м оно и в наши дни аукнулось остаточным культом Сталина и телевизионными победами Кургиняна).

     Но то была «порча» институциональная. С ней справились наши предшественники. На нашу долю осталось самое трудное: изживание «порчи» ментальной. Что ж, каждому свое.