Все записи
19:07  /  14.04.14

29090просмотров

Русская идея. Часть 1.

+T -
Поделиться:

ВВЕДЕНИЕ

Вот парадокс. Существуют истории русской литературы, русского искусства. И отдельно руской архитектуры, русской музыки. Есть, конечно, история социалистических идей в России, В общем, чего угодно история есть, вплоть до русской кухни. А вот истории Русской идеи нету. Ни в русской, ни в мировой литературе. В мировой, впрочем, понятно: идеи в традиции эпохи Просвещения, которой она старается руководиться, не имеют отечества.Но и в России, для которой традиция Просвещения вроде бы не указ, особенно в последние десятилетия, такой истории нет. Почему?

Само собою разумеется, что под «Русской идеей» имеются здесь в виду не какие-нибудь метафизические ее свойства, волновавшие, допустим, Н.А.Бердяева, но лишь ее политический смысл, как понимался – и понимается -- он ее собственными идеологами и критиками.. Вот как описывал В.О.Ключевский зарождение этой идеи в Московии XVII века: «Она [Московия] считала себя единственной истинно правоверной в мире, свое понимание божества исключительно правильным, творца вселенной представляла себе русским богом, никому более не принадлежащим и неведомым». Религиозную оценку политики Русской идеи предложил В.С.Соловьев: он назвал ее «языческим особнячеством».Светскую версию Русской идеи описал А.И. Герцен, как "попытку России отрезаться от Европы". Уточняю во избежание разночтений.

Тем более странным представляется этот вакуум в исторической литературе, что лучшие из лучших русских умов XIX века, начиная от Петра Яковлевича Чаадаева и кончая тем же Владимиром Сергеевичем Соловьевым, были уверены, что именно оно, это антиевропейское особнячество, из столетия в столетие вело Россию от несчастья к несчастью. И что, покуда она с ним не покончит, не избавиться ей от несчастья и в будущем. Мы увидим в книге, почему они были в этом уверены.

Нет спора, они могли ошибаться. И большие умы, бывает, ошибаются. Проблема лишь в том, что история ПОДТВЕРДИЛА их предвидение (или, скажем по ученому, гипотезу). Действительно ведь вела страну Русская идея от несчастья к несчастью. Для людей, обученных научному мышлению,сомнений быть не может: гипотеза доказана, если подтверждена историей, т.е. если хотите экспериментально. Ученые, однако,составляют исчезающе малое меньшинство народа. Вопрос в том, как доказать их правоту большинству?

Я уже давно смирился с тем, что трехтомная моя Россия и Европа. 1462-1921, опубликованная в 2007-2009 г.г. издательством «Новый хронограф», исполнить эту задачу не сможет.

Да, я действительно попытался в ней подробно и документально показать, как на протяжении столетий подтверждала гипотезу Чаадаева история России. А также, что недоказанной оставалась она лишь потому, что властвовала над умами старая, карамзинская если угодно, «национальная схема», по выражению Г.П.Федотова (парадигма на современном языке), русской истории. Потому и предложил в трехтомнике принципиально новую ее парадигму. Все так. Но не осилить ведь большинству двухтысячестраничную махину,отягощенную к тому же громоздким научным аппаратом. Из этого и исходит проект, который предлагаю я сейчас читателю.

Суть его, понятно, в том, чтобы попытаться сделать чаадаевскую гипотезу и ее доказательство доступными, если не большинству, то по крайней мере образованному меньшинству читателей в России. Но возможна ли ПОПУЛЯРНАЯ история Русской идеи? И если возможна, то как?

На протяжении многих месяцев мне выпала честь вести популярный курс истории Русской идеи на сайтах Дилетанта, Института современной России и Сноба (само собою, имею я в виду курс виртуальный -- не лекций с кафедры, а очерков в интернете). Драгоценен был этот курс немедленной обратной связью с читателями, возможностью ответить на их вопросы, спорить с ними, бывало и нелицеприятно, пытаться их убедить. Порою мне это удавалось. Естественно, понадобились в ходе этих споров аргументы, многие из которых попросту не приходили мне в голову во время многолетней одинокой, отшельнической по сути, работы над трехтомником.

Вот этот ничем не заменимый опыт общения с читателями, не отягощенный докучливым научным аппаратом (он остался в трехтомнике, так что заинтересованный читатель всегда может перепроверить цитаты и подробности), и главное, живой, совершенно раскованный и непосредственный, и положил я в основу этой книги очерков.

Не нужно быть Сократом, однако, чтобы догадаться, что всякая принципиально новая отрасль знания не может существовать без собственного, если хотите, языка т.е. без присущих только ей понятий и терминов. Не обойтись без этого даже при самом популярном ее изложении. Приходилось объяснять эти непривычные читателю понятия, прерывая время от времени хронологическое развитие сюжета. Я имею в виду такие понятия как "идея-гегемон" или "патриотическая истерия», или "фантомный наполеоновский комплекс", или "национальный эгоизм". Но тут уж ничего не поделаешь. Тем более, что овчинка, как выяснилось , стоила выделки.

Я понимаю, что если когда-нибудь и было время более неподходящее для доказательства чаадаевской гипотезы, это время сейчас, когда особняческий «патриотизм», под именем которого и предпочитала всегда оперировать Русская идея, возрождается по всему фронту и празднует в очередной раз победу над чаадаевским заветом. Кому, как не историку знать, однако, сколько раз уже она так за последние два столетия праздновала и каким горем оборачивалось ее торжество для страны. Историк знает, что медленнее, чем нам хотелось бы,но меняются времена, меняются режимы. И, глввное, знает он, что, как всегда бывало в России, подрастает поколение молодых умов, для которых по-прежнему жив бессмертный девиз того же Чаадаева: «Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны отечеству истиной». На это моя надежда.

ЕВРОПЕЙСКИЙ ВЫБОР РОССИИ

Есть масса определений Русской идеи. Каждый волен выбрать ту, что ему по душе. Описывали ее суть, как видели мы во Введении, и Владимир Сергеевич Соловьев и Александр Иванович Герцен. Но определение ее выбрал я для своих очерков, чаадаевское. Выбрал несмотря на то, что в его время самого даже термина «Русская идея» еще не существовало. Вот что писал он в третьем Философическом письме: «Скоро мы душой и телом будем вовлечены в мировой поток и, наверное, нам нельзя будет долго оставаться в нашем одиночестве. [Это] ставит нашу будущую судьбу в зависимость от судеб европейского сообщества. Поэтому чем больше мы будем стараться слиться с ним, тем лучше для нас».

Яснее, я думаю, нельзя было в 1829 году сказать, что под Русской идеей понимал Чаадаев именно пропаганду обособления России от Европы, "ее ОДИНОЧЕСТВА в мировом потоке". Вот вам и определение. Высмеивал он тогдашних пропагандистов Русской идеи беспощадно: «мнимо-национальная реакция дошла у них до степени настоящей мономании... Довольно быть русским, одно это звание вмещает в себя все возможные блага, включая и спасение души». Пушкин согласился с определением своего старшего товарища: «Горе стране, -- подтвердил он, -- находящейся вне европейской системы».

Честно сказать, когда я впервые все это прочел, а было это, как понимает читатель, в достаточно нежном возрасте, у меня перехватило дыхание. Как могли, думал я, руководители России – до революции и после нее, в постсоветские времена, когда ничто уже не мешает, -- ни карамзинское "сакральное самодержавие", ни марксистская догматика, -- не уразуметь того, что было азбучно ясно Чаадаеву и Пушкину почти двести лет назад? А именно, что оставляя свой народ «в одиночестве», «вне европейской системы», они, руководители страны, обрекают ее на горе? В этом ведь, собственно, и состояла чаадаевская гипотеза, которую предстоит нам в этой книге доказывать.

Я понимаю, что с точки зрения сегодняшнего русского националиста Чаадаев и Пушкин писали бог весть когда и потому представить себе не могли, что Европа со своей моральной "вседозволенностью" превратится через двести лет в мусульманскую помойку, в образец того, как НЕ НАДО жить; что украинцы с их европейским выбором просто дезертиры и предатели общего дела противостояния Европе и что вообще все это нонсенс. Проблема лишь в том, что с точки зрения историка дело обстоит прямо противоположным образом. Обьясню почему.

ЧТО ПРЕДЛОЖИЛ РОССИИ ЧААДАЕВ?

В двух словах, постоянно действующий критерий, извините за академический жаргон, политической модернизации. В отличие от всех других форм модернизации (экономической, культурной, церковной) политическая модернизация, если отвлечься на минуту от всех ее институциональных сложностей, вроде разделения властей или независимого суда, означает нечто элементарное, понятное любому, включая, надеюсь, и русских националистов. А именно ГАРАНТИИ ОТ ПРОИЗВОЛА ВЛАСТИ. И время ровно ничего изменить в этом критерии не может. Он и через 1200 лет будет столь же актуальным, как и во времена Чаадаева и Пушкина.

Тогда, во второй четверти XIX века, Европа была единственной частью политической вселенной, сумевшей этот произвол минимизировать. Нужен был, однако, без преувеличения гениальный прогностический дар, чтобы предугадать, что – несмотря на неизбежные откаты и регресс, наподобие Священного союза, несмотря даже на братоубийственные гражданские войны, на манер наполеоновских, – одна лишь Европа (и, конечно, ее ответвления, будь то в Америке или в Австралии) способна САМОСТОЯТЕЛЬНО, т.е. без чьей бы ни было помощи, довести свою политическую модернизацию до ума. Другими словами, полностью избавиться от произвола власти.

Чаадаев называл это, конечно, иначе. Европейской цивилизованностью он это называл. И приводил пример. «Есть разные способы любить свое отечество; -- писал он – самоед, любящий свои родные снега, которые сделали его близоруким, закоптелую юрту, где он скорчившись проводит половину своей жизни, и прогорклый олений жир, заражающий вокруг него воздух зловонием, любит свою страну, конечно, иначе, нежели английский гражданин, гордый учреждениями и цивилизацией своего славного острова; и без сомнения, было бы прискорбно для нас, если бы нам приходилось любить места, где мы родились, на манер самоедов». Попросту говоря, предвидел Чаадаев, что Европа надежная лошадка. И она оправдала его прогноз, действительно живет она, в отличие от некоторых, цивилизованно, без произвола власти. И этого никто у нее не отнимет.

Тем более трудно было это в его время предугадать, что два важнейших европейских сообщества – германское (начиная с тевтонофилов началаXIX века) и российское (начиная с Николая I) обнаружили отчетливую тенденцию ПРОТИВОПОСТАВЛЯТЬ себя остальной Европе как декадентскому Западу. Это с несомненностью обличало их, если можно так выразиться, политическую недостаточность или, если хотите, неспособность к самостоятельной политической модернизации.

У немцев не было своего Чаадаева. И германских мыслителей, сколько я знаю, выпадение их страны из «европейской системы» особенно не беспокоило. Ничего хорошего, однако, не обещала их беззаботность Германии. Не это ли имел в виду крупнейший из современных британских историков А.П. Дж.Тейлор, когда писал в 1945 году: «То, что германская история закончилась Гитлером, такая же случайность, как то, что река впадает в море»? И правда ведь, понадобились эпохальные поражения в двух мировых войнах, умопомрачительная разруха, голод, раздел страны между чужеземцами, чтобы Германия выучила урок – никогда не избавиться ей от произвола власти, покуда не покончит она с обособлением от Европы. Урок она, к чести своей, выучила, с антиевропейсим особнячеством покончила, с Европой воссоединилась. И... забыла о своих несчастьях.

У России, однако, Чаадаев был. И разве меньшую цену заплатила она за обособление от Европы? Говорю я не только о терроре, о гражданской войне и о миллионах жизней, поглощенных ГУЛАГом, но и о том, что по сей день обречена она мириться с произволом власти, о котором Германия забыла, и с унизительной второсортностью своего быта, и с постоянной неуверенностью в завтрашнем дне, зависящем не от нее, а от мировых цен на ее сырье.И все-таки чаадаевского урока Россия не выучила. Почему не выучила, об этом в очерках. Сейчас главное:

ЧТО МЕШАЕТ РОССИИ ВЫУЧИТЬ УРОК?

Я знаю – как не знать? – что и у нас и в Европе выросла за столетия мощная индустрия мифотворчества, уверяющая публику, что Россия и Европа чужие друг другу, всегда были чужими и всегда будут. Даже принадлежат к разным цивилизациям. О русских националистах мы уже говорили и еще будем говорить. Важно, что и о Германии говорили то же самое. Вспомните хоть, как противились ее воссоединению -- в Европе. Итальянский премьер Джулио Андреотти заявлял, что «с пангерманизмом должно быть покончено. Есть две Германии и пусть их останется две». Французский писатель Франсуа Мориак прославился жестоким bon mot « Я люблю Германию и не могу нарадоваться тому,что их две». Не все, конечно, соглашались с утверждением того же Тейлора, что «Германия как нация завершила свой исторический курс», но впечатление, что она слишком большая, слишком опасная и главное, чужая Европе, было общераспостраненным. И что осталось от этого впечатления сегодня?

Но послевоенная Германия, по крайней мере, хотела покончить со своим обособлением от Европы. Россия – в лице своих руководителей и националистической клики – НЕ ХОЧЕТ. Уверяет, что ВСЕГДА была «особым миром», почему и одержала, не в пример этой вшивой Европе, великую победу в Отечественной войне над той же Германией.

Погодите, однако. Поколение Чаадаева одержало в своей Отечественной войне еще более великую победу -- над самим Наполеоном! Взяло Париж. Но «нет, тысячу раз нет, -- писал Чаадаев, – не так мы в молодости любили свою родину... Нам и на мысль не приходило, чтобы Россия составляла какой-то особый мир». И мы ХОТЕЛИ стать частью, говоря его словами, «великой семьи европейской». Так откуда же это лживое «всегда» в устах сегодняшних русских националистов?

«Особенно же мы не думали, -- продолжал Чаадаев, -- что Европа готова снова впасть в варварство... Мы относились к Европе вежливо, даже почтительно, так как мы знали, что она выучила нас многому и между прочим нашей собственной истории». Ему все это представлялось само собой разумеющимся.. Он с этим вырос и был в ужасе от бездны, в которую готовы были обрушить его страну «новые учителя» (националисты и впрямь были в его время внове).

В одном, впрочем, ошибся Чаадаев сильно. Он-то надеялся, что националистическое наваждение рассеется скоро, едва продемонстрирует его губительность жизнь. «Вы повели все по иному, и пусть, -- писал он, -- но дайте мне любить свое отечество по образцу Петра Великого, Екатерины и Александра. Я верю, что недалеко время, когда признают, что этот патриотизм не хуже всякого другого». Далеко, увы, на самом деле было такое время, непредставимо далеко. Уже при Александре III, в 1880-е, вернейшему из последователей Чаадаева Владимиру Сергеевичу Соловьеву приходилось отчаянно протестовать против «повального национализма, обуявшего наше общество и литературу». И голос его звучал в тогдашней России так же одиноко, как голос Чаадаева за полвека до этого. Как, боюсь, звучит и мой голос еще каких-нибудь 130 лет спустя. Не рассеивается наваждение. Все тот же вокруг «повальный национализм». И происходящий из него произвол власти все тот же.

Я даже не об этнической пене, которая бьет в глаза, потому что на поверхности, я об официальном, имперском национализме в духе С.Ю. Глазьева, А.Г. Дугина или Н.Я. Нарочницкой. На бесплодность его обратил внимание еще Соловьев, когда писал: «Утверждаясь в свом национальном эгоизме, Россия всегда оказывалась бессильною произвести что-нибудь великое или хотя бы просто значительное. Только при самом тесном внешнем и внутреннем общении с Европой русская жизнь действительно производила великие политические и культурные явления (реформы Петра Великого, поэзия Пушкина)».

Пропагандисты национального эгоизма оперируют не аргументами (о документах и говорить нечего), но расхожими прописями времен Чаадаева, вроде «мистического одиночества России в мире» или ее «мессианского величия и призвания». Понятно, почему,подменяя рациональную аргументацию туманным – виноват, не нашел более приличного слова – бормотанием, эта эпигонская манера дискуссии провоцирует оппонентов на не вполне академическую резкость. Можно поэтому понять покойного акад.Д.С. Лихачева, когда возражал он им так: «Я думаю, что всякий национализм есть психологическая аберрация. Или точнее, поскольку вызван он комплексом неполноценности, я сказал бы, что это психиатрическая аберрация».

В отличие от Дмитрия Сергеевича, я не стану обижать певцов национального эгоизма подозрениями по поводу их душевного здоровья. Я лишь обращу внимание читателя на окружающую их реальность, которой обязан он Русской идее. Это ведь она, Русская идея обрекла Россию на дурную бесконечность произвола власти, на любовь к родине "на манер самоедов". Обрекла, лишив ее европейской способности к САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ политической модернизации. Достаточно ведь просто задуматься, почему Германия, едва воссоединившись с европейским сообществом, эту способность обрела, а Россия – при всех (!) режимах – не может.

Я подчеркиваю, что не обрела Россия способность к политической модернизации ни при Александре III, ни при Ленине, ни при Сталине, ни при Брежневе, ни при Ельцине, ни при Путине, все ведь, кажется, перепробовала, но не обрела. Так не пора ли вспомнить о гипотезе Чаадаева? О том, что НИКОГДА не обретет ее Россия, не избавившись от Русской идеи?

* * * Диву даешься, когда видишь, что вспомнили об этом не в Москве, а в Киеве. И неожиданно оказалось, что способен он, этот чаадаевский европейский выбор (и как еще способен!) вдохновить и мобилизовать не только политиков, но и страну!. А ведь именно в нем и содержится, если верить величайшим русским умам всех времен, Чаадаеву, Пушкину, Соловьеву, ответ на поставленный здесь вопрос: что мешает России выучить судьбоносный урок европейской истории? Тем более выглядит это странно, что сформулирован-то был этот ответ в свое время не в Киеве, а именно в Москве. И именно для России.

ДЕКАБРИСТЫ

Парадоксально, наверное, начинать популярную историю Руссской идеи с декабристов, ни сном ни духом к ней непричастных. Но без них, боюсь, тоже не обойтись. Это ведь все равно, как если бы начать историю путинизма, не упомянув полную надежд и веселой дерзости гласность конца 1980-х. Контраст исчез бы. Помните слова Чаадаева: «Не так, тысячу раз не так любили мы в молодости свою родину». Не так, имел он в виду, как русские националисты. Тем более уместен здесь этот чаадаевский контраст, что, судя по читательской почте, не любят сегодня в России декабристов, сильно не любят. Может быть, из-за надоевшего школьного «декабристы разбудили Герцена» (которого тоже, кстати, не любят)? А может, просто не знают о них ничего, кроме того, что они были против царя, а советская пропаганда превозносила их до небес? Не знаю почему. Но знаю, что разобраться в этом нужно.

Нет, не защитить декабристов, боже упаси, только разобраться. Постоять за себя они могли и сами. Как смогли Пушкин или Михаил Лунин, эти «декабристы без декабря» (в узком смысле так называли в их время людей этого круга, которые по разным не зависящим от них причинам не участвовали в восстании, но без колебаний признали, что «при других обстоятельствах действовали бы в духе оного»). В широком смысле «декабристами без декабря», т.е. сочувствующими, были тогда практически все русские европейцы той эпохи. Что до тех, кто вышел на площадь, то довольно вспомнить уцелевшую записку подполковника Гаврилы Батенкова, переданную из Петропавловской крепости в ожидании смертного приговора: «Наше тайное общество состояло из людей, которыми Россия всегда будет гордиться. Чем меньше их было, тем больше их слава. При таком неравенстве сил голос свободы мог звучать в России лишь несколько часов, но как же прекрасно, что он прозвучал!». Или вот, пожалуй, пункт из проекта конституции Никиты Муравьева: «Раб, прикоснувшийся к российской земле, становится свободным человеком».

Впрочем, вполне понять, что означает этот знаменитый пункт, можно лишь познакомившись с запиской Михаила Михайловича Сперанского (адресованной, между прочим, его величеству Императору всероссийскому Александру I). Вот отрывок, познакомьтесь: «Вместо всех нынешних разделений свободного народа русского на свободнейшие классы дворянства, купечества и проч., я вижу в России лишь два состояния -- рабы государевы и рабы помещичьи. Первые называют себя свободными только по отношению ко вторым, действительно свободных людей в России нет, кроме нищих и философов... Если монархическое правление должно быть нечто более, чем призрак свободы, то мы, конечно, не в монархическом еще правлении». Не в Европе, другими словами. Теперь и судите, что мог означать этот пункт в муравьевской конституции. Не то ли, что невыносимо стыдно было человеку жить в стране рабов?

О РОЛИ ДЕКАБРИСТОВ В ИСТОРИИ

Правы ли были славянофилы, полтора десятилетия спустя обвинившие в декабристском мятеже Петра? И проклявшие его за то, что довелось им родиться в разодранной надвое «стране рабов, стране господ», где две эти страны как два непримиримых мира противостояли друг другу (я не преувеличиваю насчет славянофильского проклятия, вспомните хоть стихи Константина Аксакова, адресованные Петру : "И на твоем великом деле печать проклятия легла"). Думаю, они были и правы и неправы.

Неправы в том, что роковой раскол страны начался не с Петра. Можно точно назвать дату:1581 год, когда внук Ивана III, оставшийся в истории под именем Грозного царя, отменил его закон о Юрьевом дне, положив тем самым начало рабству подавляющего большинства населения России. Правы славянофилы были в другом: Петр действительно довершил дело, круто развернув меньшинство лицом к Европе и оставив остальных прозябать в московитской неволе и архаике. Россия и впрямь оказалась после Петра в сумерках полуЕвропы, где меньшинство постепенно превращалось в русских европейцев, а большинство продолжало жить в средневековье.

Так и разверзлась пропасть между двумя Россиями (неопродоленная до конца, увы, и в наши дни), каждая из которых жила в собственном временном измерении. В одной из них, по выражению того же Сперанского, «открывались академии, а в другой народ числил чтение грамоты между смертными грехами». Одна удивляла мир величием своей культуры, а другая... Но мне не сказать лучше Герцена: «В передних и девичьих схоронены целые мартирологи страшных злодейств, воспоминание о них бродит в душе и поколениями назревает в кровавую и страшную месть, которую остановить вряд возможно ли будет».

Короче, столетие спустя после Петра (он умер в 1725-м) перед Россией, как перед ее былинными богатырями, открывались три пути. Она могла вернуться к допетровской московитской архаике (этот путь отстаивали славянофилы); она могла довести до ума дело Петра – освободить большинство, форсировать его просвещение и стать таким образом Европой (ради этого вышли на площадь декабристы), но могла и «тянуть резину», оставаясь разорванной надвое полуЕвропой, до самого дня кровавого катаклизма, предсказанного Герценом. До дня, то есть, когда проснувшееся «мужицкое царство» сметет эту вторую Россию вместе с ее великой европейской культурой . Выбор пути на столетие вперед, судьба петровской России – вот что на самом деле решалось на Сенатской площади 14 декабря 1825 года.

Декабристы были трагически не готовы к этому дню (как чаще всего, заметим в скобках, случается с реформаторами России и как, боюсь, случится опять после Путина). Не они выбрали день, он выбрал их. Но он настал – и они вышли на площадь. Иван Пущин объяснил впоследствии: «нас по справедливости назвали бы подлецами, если бы мы пропустили этот единственный случай». Был ли у них шанс на успех, пусть даже временный? Большинство историков уверено, что нет. Исключений, я знаю два.

Первым был Герцен. «Что было бы, -- спрашивал он, -- если б заговорщики вывели солдат не утром, а в полночь и обложили бы Зимний дворец, где ничего не было готово? Что было бы, если б, не строясь в каре, они утром всеми силами напали на дворцовый караул, еще шаткий и не уверенный в себе?». И заключал: «Им не удалось, вот все, что можно сказать, но успех не был безусловно невозможен».Похожий сценарий предложил Н.Я. Эйдельман: «Восставшие лейб-гренадеры могли бы без труда завладеть дворцом». И главное, «в случае хотя бы временного захвата столицы было бы изданы важные декреты – о конституции, о крестьянской свободе – что, конечно, имело бы значительное влияние на историю... бывало, осуществлялись и куда менее вероятные события, например, сто дней Наполеона, которые могли быть пресечены случайной пулей сторонника Бурбонов».

Действительная роль декабристов в русской истории не сводится, однако, к успеху или неуспеху восстания. Она двояка. Во-первых, они сумели сделать преодоление раскола, ВОССОЕДИНЕНИЕ страны экзистенциональной проблемой петровской России. Никто после них не посмел бы ее игнорировать. Даже сам Николай I, отправивший их на виселицы и в каторжные норы. Да-да, и он вынужден был публично признать, что «крепостное право у нас есть зло для всех ощутительное и очевидное». Царь, правда, тут же добавил, что «в настоящую эпоху всякий помысел [о его отмене] был бы не что иное, как преступное посягательство на общественное спокойствие и на благо государства». Но декабристского определения «зла» обратно не взял.

Во-вторых, правы декабристы были и в своем прозрении, что освобождение крестьян руками «рабов государевых» приведет лишь к смертельному углублению раскола страны. Решение проблемы требовало освобождения от рабства всех, «сверху донизу», как признал впоследствии Н,Г.Чернышевский. Требовало, другими словами, отмены самодержавия. Как бы то ни было, все столетие, которое оставалось еще после них петровской России до уничтожившего ее катаклизма, посвящено было осуществлению декабристского сценария – от освобождения крестьян в феврале 1861 до отмены самодержавия в феврале 1917.

Только случилось все это слишком поздно, безнадежно поздно. Россия могла быть сегодня великой европейской державой вместо периферийной нефтегазовой колонки, осуществись декабристский сценарий, если не в 1825, то хотя бы в 1855-м, в первую ее эру гласности, когда не было уже нужды ни в тайных обществах, ни в военных пронунциаменто. Так или иначе, декабристы были пророками судьбы петровской России. В этом их действительная роль в русской истории. И эту роль, никто у них не отнимет.

ЗАЧЕМ ОНИ ВЫШЛИ НА ПЛОЩАДЬ?

Их палачи приложили немало усилий к тому, чтобы опорочить их память, очернить их, заподозрить во всякого рода низменных мотивах. Десятки мифов были для этого созданы. И как же печально, что не задумываясь, повторяют их сегодняшние читатели. Несмотря даже на то, что одного простого соображения было бы, казалось, достаточно, чтобы их опровергнуть. Я говорю о том, что в большинстве декабристы были знатные и в высшей степени благополучные люди, многие прошли от Бородино до Парижа, своими глазами увидели, что в Европе обходятся без рабства -- как «государева» так и помещичьего. Иные были сыновьями сенаторов, губернаторов, даже министров (у меня в трилогии есть подробная статистика, к стыду своему я ее нашел, нет предметного индекса, только именной, запомнил лишь, что одних сыновей сенаторов было среди них 28). Короче, беспокоиться о карьере нужды большинству декабристов не было.

С другой стороны, это не были шалопаи,»золотая молодежь». Вспомните хоть пушкинский портрет Чаадаева: «Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес». Серьезные люди. Светские. Не фанатики какие-нибудь. Так зачем пошли они на смертельный риск? Ведь закончится дело могло виселицей, для некоторых и закончилось? Или в «лучшем» случае -- поломанной жизнью, пожизненной каторгой?

Заметьте, что ни изобретатели «позорящих» декабристов мифов николаевских времен, ни их сегодняшние потребители никогда этого главного, решающего вопроса не касаются, так по мелочи подкалывают, ёрничают. Упрекают, допустим, в лицемерии, бунтовали, мол, вроде бы во имя крестьянской свободы, а сами своих крестьян не освободили. Отвечу серьезно. Да, александровский закон о «вольных хлебопашцах» действительно давал помещикам возможность при желании отпускать своих крестьянам на волю. Но было это большой редкостью, сопряжено со множеством бюрократических препон, тотчас становилось достоянием прессы, следовательно, и полиции. Хороши, право, было бы конспираторы, займись они всем кагалом (обвинено было по декабристскому делу все-таки 579 человек) столь публичным саморазоблачением.

Или вот упрек, что был среди них, как во всяком большом коллективе,свой enfant terrible, полковник Пестель, -- с его незаконченной «Русской правдой» и проектом временной революционной диктатуры. Так вот, издёвка состоит в том, что, говоря о декабристах, ссылаются почему-то исключительно на Пестеля, словно бы он и впрямь был воплощением их движения. И умалчивают при этом, что большинство его участников взглядов Пестеля не разделяло, что авторы обоих законченных проектов конституции – Сергей Трубецкой и Никита Муравьев – ратовали за конституционную монархию и за федерацию, а не за унитарную республику (империю) и тем более не за диктатуру. И уж точно в случае успеха не «Русская правда» была бы обнародована победителями.

У меня нет здесь возможности всерьез говорить о всей массе подколок и передержек, которыми оперируют сегодняшние недоброжелатели декабристов, повторяя своих николаевских учителей. Довольно, я думаю, и этих примеров, чтобы получить о них представление. Важно не это, важно, что не приходит недоброжелателям в голову самое простое, самое очевидное из объяснений, о котором буквально кричит приведенный выше пункт конституции Муравьева: этим людям БЫЛО СТЫДНО ЗА СВОЮ СТРАНУ. Невыносимо стыдно за то, что в России, победительнице Наполеона, «свободных людей, -- вспомним записку Сперанского, -- кроме нищих и философов, нет». Вот этот стыд и назвал впоследствии Владимир Сергеевич Соловьев истинным патриотизмом. И куда он, этот стыд, у сегодняшних читателей подевался?

МОМЕНТ ИСТИНЫНо заговорил я о декабристах, конечно, и по другой причине. Если мы хотим точно зафиксировать момент, когда патриотизм сменился в русской жизни национальным самодовольством оттого, что отечество такое большое и грозное, то вот он – первое десятилетие после их разгрома. Что должно было наступить в стране, когда из нее вынули душу, «все, что было в тогдашней России талантливого, образованного, благородного и блестящего», по словам Герцена? Что, если не глубочайший идейный вакуум, духовное оцепенение, пустота?

«Первое десятилетие после 1825 года было страшно не только от открытого гонения на мысль, но и от полнейшей пустоты, обличившейся в обществе. Оно пало, оно было сбито с толку и запугано. Лучшие люди разглядывали, что прежние пути вряд возможны ли, новых не знали». Не в том только, как видим, было дело, что «говорить было опасно», но и в том, что «сказать было нечего». Всем, то есть, кроме власти. Она и заговорила – громко,отчетливо, бесцеремонно. Из бездны духовного оцепенения поднялся монстр, призванный заменить интимное пушкинское ЧУВСТВО «любви к отеческим гробам» публичной ИДЕОЛОГИЕЙ «государственного патриотизма».

Отныне любовь к отечеству ставилась под контроль власти. Крепостное право и самодержавие,объяснялось, это просто наша национальная особенность. Не стыдиться особенностей своей страны надо, а гордиться ее величием. Да, с трогательной прямотой признавался теперь хозяин земли русской: «деспотизм еще существует в России, ибо он составляет сущность моего правления, но он согласен с гением нации». Не уверен, требует ли это комментария. Скажу лишь, что так выглядела заря Русской идеи. 

САМОДЕРЖЕЦ

Мы видели, как поражение декабристов сняло с повестки дня европейский выбор петровской России, включая вопрос о воссоединении расколотой страны. Немедленные последствия были устрашающими. Даже помыслы об отмене крепостного рабства стали отныне «преступным посягательством на общественное спокойствие». Само просвещение, если верить знаменитому историку С.М. Соловьеву, «оказалось преступлением в глазах правительства». В дальней перспективе было очевидно, по крайней мере, проницательным людям, как Чаадаев или Соловьев, что такой курс, если правители страны его вовремя не изменят, неминуемо обрекал петровскую Россию на смертельный катаклизм, напророченный, как, я надеюсь, помнит читатель, Герценом.

Обрекал на то, иначе говоря, на то, что на декабристские вопросы ответят совсем другие люди. Те самые, в ком «поколениями назревала кровавая беспощадная месть». И на уме у них будут не конституционная монархия и просвещение народа, как у декабристов, а кровь. Вот образец, если кто забыл: «Кровью народной залитые троны кровью мы наших врагов обагрим. Смерть беспощадная всем супостатам, всем паразитам трудящихся масс».

Все так. Но столетие – длинный перегон. История не торопилась, словно давая новым постановщикам старой драмы время одуматься, осмыслить ошибки своих предшественников, переиграть игру. Словно не хотела история трагического финала. Но -- не переиграли игру новые режиссеры. Пытались – и в 1860-е и в 1900-е – но останавливались на полдороге. Что-то мешало. Тем не менее забота историка, как драматурга, в том, чтобы развернуть перед зрителем (читателем) эту вековую драму сцену за сценой со всеми их перепетиями, даже если оба знают финал. Зачем? – спросите вы. Затем, что трагедией петровской России старая драма не завершилась. Затем, что история все еще дает шанс новым ее постановщикам, т.е на этот раз нам с читателем, осмыслить ошибки предшественников, обнаружить в них то, что мешало им переиграть игру и попытаться их, эти ошибки, не повторить. Но для этого мы должны их знать.

Как бы то ни было, пока что мы в решающей точке драмы петровской России. И время присмотреться ко второму главному ее герою, победителю декабристов, которому предстояло стать постановщиком долгой, затянувшейся на целое поколение сцены. Скажу сразу: Николай I не был Скалозубом, как принято его изображать. И «человеком чудовищной тупости», как характеризовал его Тютчев, не был он тоже. Скорее он, несмотря на свою репутацию решительного солдата, напоминает человека, навсегда растерявшегося в слишком сложной для солдата ситуации. И слишком уж часто он сам себе противоречил. Царствование его поэтому оказалось беслодным, своего рода «черной дырой» в истории (прав был мой покойный коллега по кафедре в университете Беркли, известный американский историк Н. В. Рязановский, когда писал, что «Россия так и не наверстала тридцать лет, потерянных при Николае»). Вот пример.

САМОДЕРЖЕЦ И КРЕСТЬЯНСКИЙ ВОПРОС

Отдадим ему справедливость, в отличие от большинства своих министров, Николай был действительно потрясен картиной помещичьего беспредела, которую развернули перед ним на следствии декабристы. И тотчас поручил делопроизводителю следственной комиссии Боровкову составить из их показаний систематический свод, с которым не расставался до конца своих дней. Известно, что председатель Кабинета министров В.П. Кочубей говорил Боровкову: «Государь часто просматривает ваш любопытный свод и черпает из него много дельного». Более того, копия этого свода дана была секретному Комитету 6 декабря 1826 года с наставлением «извлечь из сих сведений возможную пользу при трудах своих».

То был первый из шести, как думал В.О.Ключевский, из девяти, как полагал великий знаток крестьянского вопроса В.И.Семевский, или даже из десяти, как вычислил американский историк Брюс Линкольн, секретных и весьма секретных комитетов, которым было строжайше предписано найти способ покончить с произволом помещиков, как со слов декабристов описал его Боровков: «Помещики неистовствут над своими крестьянами, продавать в розницу семьи, похищать невинность, развращать крестьянских жен считается ни во что и делается явно, не говоря уже о тягостном обременении барщиною и оброками».

Министры понимали, что покончить с произволом в деревне можно лишь одним способом, а именно тем, что предложен был декабристами. Не приставишь же к каждому помещика жандарма. Но даже помыслить об этом предложении было им запрещено: поскольку это было бы, как мы уже знаем, «преступным посягательством на благо государства». И оба полностью отрицающих друг друга приказа отданы были одним и тем же человеком. Мудрено ли, что «труды» всех этих комитетов окончились пшиком?. За тридцать лет! Вот из таких неразрешимых противоречий и соткано было все царствование нашего самодержца.

И закончится хорошо оно поэтому не могло, с самого начала было, если хотите, беременно катастрофой. А имея в виду тогдашний статус России как европейской сверхдержавы, катастрофа эта должна была быть внешнеполитической. В двух словах, предстояло нашему неудачливому самодержцу этот статус угробить. Но случилось это не сразу.

В ОЖИДАНИИ РЕВОЛЮЦИИ

Ирония была в том, что и этой катастрофой обязан был самодержец декабристскому восстанию. Точнее тому, как он его сам себе объяснил. Тут, впрочем, никакой загадки нет. Как еще мог объяснить его самодержец, если не «безумием наших либералов»? И в том, что истоки этого безумия -- на Западе, было для него во второй четверти XIX века так же очевидно, как и для для наследников его дела во втором десятилетии XXI.

Но в отличие от них, получил в наследство наш самодержец не периферийную нефтегазовую колонку, а грозную сверхдержаву, перед которой трепетала Европа. А это само собою предполагало, что одним лишь закручиванием гаек в разболтавшейся и до безобразия вестернизированной в александровские времена России дело не ограничится. И неизбежно замаячит перед ним и континентальная задача по искоренению либерального безумия в самом его логове, в «загнивающей» Европе (иначе, чем «загнивающей», и не представляли ее себе в националистических кругах постдекабристской России). Не было ни малейшего шанса, что она сама справится с порожденным ее же моральной "вседозволенностью" либеральным безумием, которое, как хорошо знал самодержец, чревато революцией.

Справиться с этой назревающей европейской революцией могла только могущественная Россия. И ее самодержец Справился же он со своими декабристами.А уж с европейскими-то... Тем более, что, как убеждали самодержца, националистические идеологи, нет для него ничего невозможного. Вот образец тогдашней националистической риторики: «Спрашиваю, может ли кто состязаться с нами и кого не принудим мы к послушанию? Не в наших ли руках судьба мира, если только мы захотим решить ее? Что есть невозможного для русского Государя?.. Пусть выдумают ему какую угодно задачу, хотя подобную той, кои предлагаются в волшебных сказках. Мне кажется нельзя изобрести никакой, которая была бы для него трудна, если бы только на ее решение состоялась его высочайшая воля»

Это Михаил Петрович Погодин, хорошо известный как историк России и совсем неизвестный как влиятельнейший в свое время идеолог. Мы не раз еще с ним встретимся и -- настанет час – услышим из его уст совсем другие песни. Важно лишь что в 1840-е славословия Погодина совершенно совпали с представлением о роли России в мире и с характером самого царя. Он был тщеславен, наш самодержец, и отчаянно завидовал славе покойного брата. При всех их различиях в одном сыновья Павла I были похожи, как близнецы. А именно в том, что снискать бессмертную славу и вечную благодарность потомков русский царь может только на европейской арене.

Старший, Александр, добился своего, загнав Наполеона на остров Св. Елены. Святейший Синод, Государственный совет и Сенат пожаловали его за это титулом Благословенного. Подобострастные коллеги по Священному союзу именовали его не иначе как Агамненоном Европы. У младшего, Николая, своего Наполеона не было. В его время место великого корсиканца заняла в качестве «возмутителя спокойствия» европейская революция (она же источник либерального безумия в России). И потому единственной для Николая возможностью сравняться славою с покойным братом ( и в то же время положить конец либеральной заразе) было сразиться с революцией, как Александр с Наполеоном, – и победить ее. Тогда уж он во всяком случае не меньше брата мог бы претендовать на прозвище Агамемнона Европы.

Федор Иванович Тютчев -- классик русской поэзии. Менее известно, что в свободное от стихов время подвизался он, как и Погодин, на ниве откровенно националистической идеологии. Вот как сформулировал он для самодержца эту соблазнительную задачу: «в Европе только две действительные силы, две истинные державы – Революция и Россия. Они теперь сошлись лицом к лицу и завтра может быть схватятся. Между тою и другою не может быть ни договоров, ни сделок. Что для одной жизнь, для другой смерть.От исхода этой борьбы зависит на многие века вся политическая и религиозная жизнь человечества».

Бенкендорф, который нашел формулировку Тютчева замечательно точной, обещал передать его Записку в собственные руки самодержца и как человек обязательный – все-таки шеф жандармов – исполнил свое обещание. Короче, в начале 1844 года Записка Тютчева «была, -- по свидетельству И.С.Аксакова, -- читана Государем, который по прочтении ее сказал, что “ тут выражены все мои мысли“». Таким образом вопрос о «собственном Наполеоне» был для нашего самодержца практически решен, смертельная схватка «двух истинных держав» -- в порядке дня. Оставалось ждать европейской революции.

ЗАЧИСТКА ТЫЛОВА пока что требовалось зачистить тылы так основательно, чтобы, когда грянет час Х, ничто в России не помешало сосредочить все силы на главном, на том, чтобы по выражению самого самодержца "раздавить революцию в Европе". И удалась ему эта зачистка превосходно: в 1848-м, когда воспламенился, казалось, весь континент, мертвая тишина царила даже в вечно мятежной Польше. Основное, впрочем, сделано было еще в 1830-е: от истоков либерального безумия страна уже была отрезана, Россия стала первой – и единственной в ту пору – страной с государственной идеологией.

Сформулирована она была тогдашним министром народного просвещения С.С.Уваровым очень лапидарно и эффектно: Православие, Самодержавие, Народность. Отныне все, что писалось и говорилось в России, должно было исходить и поверяться этой триадой, оставшейся в истории с легкой руки известного литературоведа А.Н.Пыпина под именем "Официальной народности". С этого «государственного патриотизма», основанного, по мнению Уварова, на традиционных ценностях России, противостоящих западной распущенности, собственно, и начинается история Русской идеи. Иначе говоря, моральное обособление России от Европы.

Как бы то ни было, Министерство народного просвещения было преобразовано в ведомство по охране и распостранению традиционных ценностей. И все это довершалось цензурой – несопоставимой по своей монументальности ни с какой другой в тогдашнем мире. Тут карты в руки акад. А.В.Никитенко, знавшему предмет из первых рук, сам был цензором: « Итак, сколько у нас цензур. Общая цензура Министерства народного просвещения, Главное управление цензуры, Верховный негласный комитет, цензура при Министерстве иностранных дел, театральная при Министерстве императорского двора, газетная при почтовом департаменте; цензура при III отделении собственной е.и.в. канцеллярии... Я ошибся, больше. Еще цензура по части сочинений юридических при II отделенни собственной е.и.в. канцелярии и цензура иностранных книг. Всего 12... Если посчитать всех лиц, заведующих цензурой, то их окажется больше, чем книг, издаваемых в течение года».

Поди прорвись через такую сеть европейское либеральное безумие! Но если сложить все это вместе, от Официальной народности до приоритета традиционных ценностей и цензуры, то прав, похоже, акад. А.Е.Пресняков, что «Россия и Европа сознательно противопоставлялись друг другу как два различных культурно-исторических мира, принципиально разных по основам их политического, религиозного, национального быта и характера». Настоящая цена всем этим николаевским нововведениям выяснится, однако, лишь впоследствии, когда окажется, что посеять в национальном сознании антиевролейское особнячество можно сравнительно быстро (в особенности если в роли сеятеля выступает всемогущая администрация самодержавного режима), но и двух столетий не хватит, чтобы от него избавиться.

Но наш самодержец был перфекционистом. Довести страну до кондиции означало для него погрузить ее в состояние абсолютного патернализма. Такое состояние трудно описать. Три десятилетия спустя попытался это сделать Н.А.Любимов, редактор вполне реакционного «Русского вестника». Получилась сатира в духе Щедрина. И все же, кажется, она точнее аналогичной попытки талантливого и прогрессивного Глеба Успенского. Описание Успенского можно найти в первом томе его сочинений, но вот как выглядит состояние абсолютного патернализма у Любимова: «обыватель ходил по улице, спал после обеда в силу начальнического позволения. Приказный пил водку,женился, плодил детей, брал взятки по милости начальнического снисхождения. Воздухом дышали потому, что начальство, снисходя к слабости нашей, отпускало в атмоферу достаточное количество кислорода. Военные люди, представители дисциплины и подчинения, считалиь годными для всех родов службы и телесные наказания полагались основою общественного воспитания».

Самое интересное, однако, что самодержец своего добился. В ближайших очерках мы увидим, что из этого получилось – для России и для него самого.

 

Комментировать Всего 12 комментариев
Необычное ощущение: стать первым и, может быть единственным

комментатором собственной публикации. Понимаю, трудно судить по начальному пакету очерков получилась ли книга. Но чтоб совсем уже сказать нечего было! Даже о замысле? Даже о плане?

Или все, что можно было сказать, уже сказано в текущем бестселлере "Россия -- не Европа"? Все-таки 175 комментариев! Или знакомо и потому неинтересно? Или не актуально? Или что?

Эту реплику поддерживают: Алекс Лосетт, Сергей Ожич

Хочу Вас ободрить, Александр Львович! Замечательный проект! Продолжайте, пожалуйста! Есть и будет что сказать по поводу ваших размышлений о " Русской идее". Я вчера накануне Пейсах оторваться не мог и пропустил заход солнца...Надеюсь,  мне, плохому еврею,  Господь и это простит! Он-то знает, почему я тоже мечтаю о том, чтобы мои внуки не потеряли русский язык. Он, коли ему есть дело до меня,  знает, что толкает меня вновь и вновь пробовать понять, почему русский народ ходит по кругу и не может осознать хотя бы( я уж не говорю об осуществить!) свою русскую Идею - ни карамзинскую, ни чаадаевскую...И так больно видеть, как на наших глазах Россия скатывается к тем советским временам, из которых, мы, казалось с....ли навсегда! Цензура,  какие-то хитрые военные акции, облёты  кораблей.. Так что, самое  время вашим размылениям! Так мало шансов  для прозрения власти! Ну, а вдруг, а вдруг прочитают! Ведь одна внятная точка зрения на декабризм  чего стоит! Ну, если уж ты патриот, то лучшего примера послужить Отечеству, коли ты и твои дети всего достигли  - не найти! А что снобское общество ещё не подключилось к обсуждению проекта вашего - это для меня сигнал, что размышляет оно, чтобы сказать Вам что-то по существу. С наилучшими пожеланиями! С нетерпением жду последующих частей.

Эдуард, А вот у меня к Вам вопрос или, скорее, просьба. Напишите для читателей о своем опыте, почему Вы как еврей, выехавший из России, считаете важным учить детей и внуков русскому языку . Я спрашиваю потому, что большинство того, что я знаю о еврейской культуре я узнала, проживая в Канаде, где еврейская община очень умно и деликатно прсвещала широкое общество о своей культуре. Мне жаль, что я этой информации не имела в России. Она ведь ведет к лучшему пониманию и к большему уважению. 

Эту реплику поддерживают: Галина Тумилович

Нет-нет, я считаю важным учить детей русскому языку не как еврей, выехавший из России ( и внуков, когда они появятся), а как человек русской культуры, выстроивший себя  на русской литературе. Мне жаль, что моё осознанное еврейство скорее виртуально-ритуальное.Более серьёзно к еврейству почему-то относится мой 27-летний сын - к своим пяти языкам, на которых он говорит, он теперь добавил шестой -изучает иврит.

Эту реплику поддерживают: Михаил Аркадьев, Алекс Лосетт

Ну разве ж в комментариях дело? Тысяча триста с хвостом просмотров уже... Читают люди...

Александр Львович. Очень интересно и актуально, но для комментариев читатели должны не бояться выглядеть глупо. "У нас на Снобщине" часто непродуманый, недостаточно умный, а то и просто не понятый комметарий становится мишенью насмешек. Если бы эту черту со Сноба изжить, дискуссии были бы смелее. На глупые комментармии, в конце концов, можно не отвечать вообще.

Эту реплику поддерживают: Галина Тумилович

А еще есть такая мысль (может, наивная). Недьзя ли попросить редакцию поставить Ваш материал в квадрат на первой странице?

Эту реплику поддерживают: Сергей Ожич

Прекрасный замысел! Прочитал на одном дыхании. Очень интересно и актуально. С некоторыми моментами поспорил бы. Буду с нетерпением ждать продолжения. 

Александр Львович, спасибо! Ваш исторический анализ русской идеи, позволяющий разобраться - почему и как Россия дошла до жизни такой - очень важен и крайне своевременен. Прочитала с огромным интересом первую часть, сейчас буду читать вторую.

Опечатка

Александр Львович, Вы упоминаете в своей книге г-жу Нарочницкую (хотя не уверен, что столь незначительной фигуре место в одной книге с именами хоть Бенкендорфа, хоть Пушкина). И указываете ее инициалы как Н.Я.Нарочницкая. Наверняка, это подкорректируют и редакторы. Ее зовут Наталья Алексеевна. Н.А.

Александр Львович, вы называете В. П. Кочубея председателем "Кабинета министров". Сразу оговорюсь, что мое историческое образование ограничивается школьным курсом, поэтому, возможно, моя реплика и дилетантская. Насколько я знаю, российское правительство именовалось тогда "Комитет министров".

«Раб, прикоснувшийся к российской земле, становится свободным человеком».

Даже сегодня, в 21-ом веке, меня очень растрогал этот пункт из конституционного проекта. Полагаю, если бы в те годы у России появилась такая Конституция, сегодня мировой сверхдержавой были бы не Соединенные Штаты. Да, правильно сказано, что до сих пор наверстываем те упущенные николаевские 30 лет.